как ходила у них по городу байка о том, как местная пьянчужка забрела как-то среди ночи на кладбище и, провалившись в такую же точно яму, проспала в ней до утра. Под утро же именно на эту могилу пришли опохмеляться двое алкашей. Услыхав знакомое бульканье, женщина, понятное дело, очнулась и со словами «И мне, мужики, налейте!» протянула из могилы трясущуюся руку… В общем, после этого маневра один забулдыга преставился, что называется, не отходя от кассы, а второй, убегая, расшиб себе голову о каменный крест так, что бессменно возглавлял с тех самых пор городское общество трезвости, возможно, им же самим и основанное (история та, впрочем, давняя, подробности превратились в легенду).
Ну, Александру, понятно, стало интересно, не аналогичная ли жертва алкогольного падения там, в яме, похрапывает. Подошел тихонечко к могиле и стал в темноту вглядываться (жалея, что ни фонарика, ни спичек он, ради чистоты эксперимента, с собой не взял). А могила глубокая, на дне ямы темнота кромешная, и решил он немножко подождать, чтобы глаза к ней, кромешной, привыкли. Ждал-ждал, да на какие-то побочные мысли и отвлекся. А вернулся когда мыслями к могиле, понял вдруг, что не человек вовсе там на дне храпит, а собака это натуральная во сне повизгивает. Ну, пса ему и вовсе жалко стало, решил еще посидеть, чтоб разглядеть его да помочь выбраться… Но опять на что-то другое мысли отвлеклись, а когда вернулись, услышал он все то же человечье храпение без каких-либо собачьих примесей.
Тут уж любопытство его разобрало не на шутку, и стал он уже каждый звук отслеживать. И получилась у него какая-то чертовщина: вот храпит обычный человек (и никто другой – собака так храпеть не может), но постепенно, с каждым храпом человеческие рулады переходят в натуральное собачье повизгивание, а потом – так же постепенно – обратно в человечий храп…
Послушал-послушал он эти сонные переливы, да и решил крохотный камушек на дно ямы метнуть, чтобы, не дай бог, не разбудить, а просто по звуку падения определить, в человека попадет или в собаку. Звук получился, как при падении о шерсть животного…
А после этого наступила тишина. И понял тут Александр каким-то шестым чувством, что таки разбудил он неведомого зверя и более того – что зверь этот, несмотря на полное безмолвие вокруг, начал неотвратимо со дна ямы подниматься… И заговорило в нашем герое чувство самосохранения: сидел-то он прямо на краю ямы и просматривался на фоне полной луны прекрасно (в отличие от разбуженного Кого-то, начавшего свой медленный подъем из могилы), так что как ни прикидывай, а преимущества все – у таинственного кладбищенского обитателя… В общем, тихо, пятясь, не выпуская из поля зрения злополучную яму, вышел наш экспериментатор за ворота.
А за воротами разобрало Александра любопытство по новой. Залег он тогда в кустах у кладбищенской ограды и стал за могилой следить – что дальше будет? Пролежал минут тридцать и уж было домой собрался, как почувствовал вдруг тем же шестым чувством, что спровоцированное им движение достигло наконец края ямы. А вскоре и увидел, как медленно, колыхаясь из стороны в сторону, над могилой показалось НЕЧТО.
Сначала решил Александр, что дым это над ямой клубится – пригляделся, а сквозь него ни веток, ни луны не видно, да и силуэт какой-то странный: вот, вроде, голова, а чуть повернет ею – и что-то совершенно «нечитаемое» получается. А самое главное, растет какими-то клубами бесформенными, как пузырями на кипящем молоке… И так поднималось оно над могилой, пузырилось в полном молчании, пока не выросло до совершенно ненормальных размеров – под семь метров вымахало, а полного своего роста еще не набрало. И тут понял наконец Александр, что поднимается перед ним из могилы натуральный всадник – в седле, на коне, со шпорами, как и положено кавалеристу…
И стало тут нашему герою слегка не по себе. У акселерата этого уже ноги в стременах видны, еще чуть-чуть, и весь вылезет, что ему на ум придет (если есть он у него, конечно), неизвестно, а дома мама ждет, волнуется, да и в армию ему скоро – родину защищать… В общем, тихо пятясь и проклиная собственное любопытство, с кладбища он ушел. Ну а как выбрался на освещенную улицу, припустил, радостный, домой.
И вот идет он (почти бежит, значит, вприпрыжку) домой, на улицах ни души, на часах – три ночи, а сзади как будто звон какой раздается… Прислушался наш мученик науки – а это и не звон вовсе, а натуральный стук копыт по асфальту, и все ближе, между прочим, и ближе… Юркнул он тогда в подвернувшийся переулок, забился в угол потемнее, смотрит, что дальше будет. А дальше странная вещь произошла – прозвенели копыта мимо, дальше по улице проскакали, а ни лошади, ни того, кто погнал ее среди ночи по городской мостовой, так в переулке и не мелькнуло… Пошел тогда Александр другой дорогой домой, от греха подальше. А через какое-то время слышит – опять копыта по асфальту барабанят, но уже навстречу… Он снова в переулок нырнул, и опять та же история – прогарцевал кто-то мимо на лошади, а ни лошади, ни наездника не оказалось. Звук один…
В общем, долго еще петлял наш любитель острых ощущений по улочкам родимого города, от навязчивой погони уходил, от невидимых копыт спасался, пока дома наконец не очутился и не уснул от избытка переживаний сном младенца.
А через несколько дней началась у него совершенно другая жизнь… Два года как один пролетели, вернулся он в родимый город, в институт поступил, и про историю эту кладбищенскую долго не вспоминал. А потом полез как-то с друзьями школьными на крышу – звезды в телескоп наблюдать. В ночи, как водится, начали байки разные травить, вот тогда он всю эту историю им и выложил. И только последнюю фразу про сон младенца произнес, как услышали не поверившие было его товарищи цокот копыт по мостовой. С крыши головы свесили – вроде проскакал кто-то мимо, а вроде и нет… А звук-призрак добежал спокойненько до конца улицы, обогнул длиннющий гараж, на крыше которого затаились в молчании астрономы, и таким же бодрым аллюром рванул в обратном направлении. Только вот ведь незадача – в обратном направлении путь его лежал по огородам, вплотную к гаражу примыкающим, а там и земля помягче, и кустов побольше, и заборы, почитай, через каждые пять метров понатыканы. А лошадка таинственная, не снижая темпа и звонкости
