– Вот это дело стоящее! А то переводов хороших нет, даже жалко. Был отец Диодор, и того недоброжелатели съели, уехал…
По бегущей через лес дороге, раскисшей от недавно прошедшего дождя, мы добрались до причала и уплыли на пароме в свою келью на знойной Каруле.
В Тебе я был, Боже, от начала, как Твое предопределение в вечности на мое рождение в мир в конце времен, точно так же, как и предопределенность каждого человека, с которым мы дышим одним воздухом земли сей. Но тогда и Ты, Господи, был во мне от самых истоков бытия. Ведь то, что Ты для души моей роднее и ближе всего, говорит мне, что в Тебе сокрыта жизнь моя, Отче мой, пребывающий на высочайших небесах сердца человеческого! Прилеплюсь ли я к миру – нахожу в нем смерть свою, прилеплюсь ли к Тебе – и встречаю блаженные объятия Твои, Господи Неба и земли. В Твоих объятиях истаивает мой ум, в них восторгается душа моя к славе Твоей, для глаз человеческих ярчайшей всех светил вселенной. В нескончаемом блаженстве к любви Твоей устремляется дух мой, ведомый Святым Духом Утешителем, и не находит ей ни конца, ни начала. Обозреваю я тщетно, ища в любви Твоей безпредельной хотя бы какие-нибудь горизонты, но всюду зрю лишь Тебя, Единого, мой Иисусе, несозданный свет сердца моего, вместившего Тебя, Невместимого.
ВЕЛИКИЕ СКОРБИ
Молюсь Тебе я, ничтожный, Тебе, – Вседержителю и Царю сущего и сверхсущего: «Да приидет Царствие Твое». Помышлял я некогда о нем, как о заоблачном мире где-то вне пределов земли, ибо не разумел премудрости слов Твоих, Иисусе. Доколе Ты Сам не открыл мне страницы книги Твоей дивным мановением святой десницы Твоей и не очистил незрячие очи души мой к видению непостижимых тайн Твоих. Даже став священнослужителем Твоим, Христе, повторял я бездумно святые слова: «Яко Твое есть Царство, и сила, и слава во веки веков», полагая, что Твое Царство за перевалами жизни человеческой и за морями скорбей людских. Ныне же не вижу нигде ни песчинки, о которой мог бы сказать: «Вот, она не от Царства Его!» Не только песчинки, но даже атома не вижу нигде, ибо воссияло Царство Твое, Христе, внутри и вовне души моей, стирая все границы между внутренним и внешним. Если есть где-либо внешнее, тогда все сущее стало бы внешним. Но когда я сам есть внутреннее, то все бытие есть внутри меня, неразделимое и неотъемлемое от меня самого. Поистине, приходит невместимое Царство Твое в каждого из нас, когда мы прямо узрим Его в себе и вокруг, восклицая в изумлении: «Истинно, Твоя есть держава, и Твое есть Царство, и сила, и слава, ныне и присно, и во веки веков!»
Свирепый осенний ветер срывал пену с гребней стоячих свинцовых волн и с грохотом разбивал о пристань тяжелые клокочущие массы воды. Водяная пыль стояла над всей Карулей и даже в открытую форточку нашей каливы ветер забрасывал соленую мельчайшую взвесь. Легкие мои не выдержали осенней сырости. Вновь появились кашель и одышка, здоровье начало быстро сдавать. Но отступать я не собирался, проводя все дни в литургиях и молитвах. Начавшиеся шторма окончательно отрезали меня от встреч с монахом Григорием и я долгое время не знал, жив ли он или его уже нет в монастыре.
Несмотря на пронзительный сырой холод (а в воздухе уже мелькали первые снежинки, быстро тающие на скалах и на стеблях колючих кактусов), наш сосед, богатырь Христодул, ходил в одном подряснике, с закатанными по локоть рукавами. Он даже не топил печь. А мы поддерживали тепло в продуваемых ветром комнатах мелким хворостом и горбылями, собранными на берегу. Видимо с какого-то корабля сорвало доски и прибило на Карулю. Ураганом завернуло в рулон кровлю на каливке послушника Ильи и нам стоило больших усилий разогнуть старое крепкое железо обратно, укрепив крышу большими камнями. То же самое мы сделали и на нашей каливе, придавив крышу, где можно, громадными обломками скал, иногда срывавшимися сверху: их не смог бы сдвинуть самый свирепый северный ветер.
Отношения с монахом Христодулом дошли до того, что он отобрал у нас ключи от Троицкого храма, сославшись на благословение архимандрита с Санторина, полученное им якобы по телефону. Как потом выяснилось, наш сосед напугал доверчивого грека сообщением, что русские хотят отобрать у него церковь и келью. Пришлось соорудить временные престол и жертвенник в моей комнате, где мы иной раз угорали от духоты.
Послушник Илья вновь переселился в свою хижину на обрыве. Он не унывал: Афон явно пошел ему на пользу. Он с удовольствием приходил к нам каждое утро в четыре часа и с большим благоговением пел на литургиях. Греческий язык дался ему легко и он уже сам мог довольно свободно изъясняться с нашим соседом на разные темы и даже уговорил его вернуть ключи от храма. Тот покровительственно хлопал его по плечу:
– Казак, настоящий казак! – это слово в устах отца Христодула означало высшую похвалу. – Эндакси, служите литургии. Все хорошо!
Периодически мы навещали старца Стефана и приносили ему продукты, как и все остальные сербы на Каруле. Он отказался категорически от строительства всяких келий и продолжал жить в пещере, согреваясь большим костром и горячими камнями, нагревавшимися от жаркого пламени. Этим костром он пугал жившего по
