сравнить с тем состоянием, когда человек пробуждается от глубокого обморока или просыпается после тяжелого сна. Глаза словно начали видеть мир заново: они замечали не только снег, но и каждую снежинку, не только зимний лес в пушистой снежной бахроме, но и каждую тоненькую веточку, согнувшуюся под тяжестью снега и ожидающую прихода весны, прихода теплого и ласкового солнца.
Молодые деревца слив, по колено увязшие в рыхлом подтаявшем снегу, покрылись белоснежной кисеей первых цветов. Странно и трогательно было видеть в снегу робкое цветение сливовых деревьев. Иногда, под вечер, когда заходящее солнце погружало долину в розовые блики заката, я подходил к цветущим деревцам и стоял, вдыхая тонкий аромат первого цветения. На розовых ветках орешника повисли первые золотистые сережки. Высокие вербы у ограды распушились молодыми клейкими почками. Белым пламенем цветения занялись деревья алычи. Дрозды наполнили проснувшиеся леса звонкими голосами. Весна быстро набирала силу, свидетельствуя о своей мощи грохотом пробудившейся Бзыби. Душа моя избыток сил отдавала стихам.
* * *
По лесам и свистят и бормочут.
Горько пахнет весенний настой.
Кто-то сладко поет дни и ночи,
Запрокинувшись вверх головой.
Горизонт в голубые полоски
Ярким оком косится вприщур.
Затихают во мне отголоски
Белым снегом осыпанных бурь.
По протокам с орешником вислым
Я пройду, не оставив следа.
Иисусе, отныне и присно
Полюбил я Тебя навсегда.
И под вербой, в проталинах солнечных,
Тонкий пух на ветвях теребя,
Твое имя, Христе, днем и ночью,
Я читаю и плачу, любя!
Приехал проведать меня Василий Николаевич. Он поделился со мной военными новостями о готовящемся штурме Сухуми, об обстреле Нового Афона грузинами и о безжалостном огне снайперов-латышек, нанявшихся на «работу» в грузинские части.
– Ничего, все-таки сейчас положение на фронте получше, чем было вначале! – оптимистично подвел итог новостям пчеловод. – Как снег растает, у нас будет большая угроза со стороны перевала Доу… – Василий задумчиво поглядел на перевал. – Оборонять-то его некому… Война войной, а нам, крестьянам, работать надо! – неожиданно сменил тему мой гость. – Берите, батюшка, топор и пойдем фундук рубить, а то он быстро огород забьет, если его не убирать!
Мы вышли в занесенный снегом огород. Толстые ветви кустарника, согнувшись, дугой, утопали в тяжелом снегу.
– Тут работать нужно осторожно, батюшка! Когда рубите ветки, остерегайтесь получить удар в лицо…
Мы дружно принялись за работу.
…Очнулся я лежа на снегу. Сильный удар вырвавшейся из-под снега ветки сбил меня с ног и разбил губу.
– Ай, ай, как вы неосторожно работаете, батюшка! – сочувственно сказал Василий Николаевич, осматривая мое лицо. – Осторожнее, пожалуйста!
Он вновь принялся рубить ветви орешника. Свистящий удар разрубленного ствола сбил его с ног.
– Вы живы, Василий Николаевич? – бросился я к нему.
– Кажется, жив… Слава Богу, шапка спасла! Такой удар в лоб получил… Тяжелая это работа, а чистить огород все равно приходится только весной, когда фундук не дает побегов…
Гул орудий со стороны моря нарастал с каждым днем. Похоже, что обе враждующие стороны накопили достаточно сил для решающего штурма. Периодически гул артиллерии переходил в шквальный рев взрывов, заставляя меня недоумевать, что бы это могло быть, так как сотрясалась земля и дребезжали стекла в окнах дома. Ко мне заглянул Валерий, возвращавшийся с охоты. Выяснилось, что абхазская сторона подтянула реактивные установки «Град» и впервые опробовала этот убийственный шквальный огонь на грузинских позициях. Если здесь, за перевалом, содрогалась земля и дрожь ее была такой ощутимой, что же происходило там, где смерть косила людей? От этих переживаний в сердце подолгу стояла сильная скорбь, убивающая всякую радость весны и начавшегося цветения.
Мудрость Твоя, Христе мой, отогрела и обласкала сердце мое Твоим неизреченным светом. Те земные мудрецы, на которых я прежде смотрел
