на свою грудь. – Благодарю отца Кирилла и вас! Только нужно мне наедине поговорить с вами… Как же мне все-таки вести себя с Евгением? – спросил он, когда мы пошли по лесной тропинке, усыпанной облетающими с деревьев буковыми листьями.
– Ты инок, значит, старший по скиту, когда меня нет.
– Понятно, только от него я все время слышу: «Какой ты старший? Ты же ничего не знаешь! В Москве на кладбище могилы копал!» – Инок скорбно понурился.
– А ты что, правда могилы копал?
Мы присели на пеньки во дворе.
– Копал, разве я вам не рассказывал? Что ж, работа хоть и трудная, но хорошая и зарплата неплохая. Только жена из-за этой работы меня возненавидела. И начались у нас разногласия. Прихожу с работы, супруга не выходит из комнаты. Ладно. Включаю телевизор, сажусь, смотрю футбол. Она подходит молча и переключает на кино. Я снова, тоже молча, включаю футбол. Она – свое кино. Я – футбол. Потом жена бежит на кухню и выбегает с вилкой, я хватаю крышку от кастрюли – сражение по полной! Так и ушел из дома, все ей оставил. Но не печалюсь. С Богом везде хорошо! А теперь еще Бог сподобил стать иноком Харалампием… Как Господь премудро устроил, слов нет… Я все могу потерпеть, отец Симон, только пусть мой напарник на меня не наскакивает…
– Хорошо, отец Харалампий, я поговорю с послушником.
А пока мы втроем ушли в горы. За плечами поскрипывали тяжелые станковые рюкзаки. Сильный запах горелой пластмассы от вылезших на тропу белых гусениц, с раскраской под зебру, дурманил голову.
– Ну и вонь же от них! – поразился отец Филадельф.
– Специфика! Обитатели Кавказа – шутил Харалампий. – Осенью все тропы ими заполнены. И откуда они берутся? Приходится терпеть, когда по дебрям идешь в уединение.
На очередном привале у водопада, набравшего силу от осенних дождей, лаврский иеромонах, оглядевшись, сказал:
– Все-таки красота здесь, надо сказать, необычная! Такой я еще нигде не видел… И просторы какие – дух захватывает… В общем, думаю, жить можно.
– А если можно жить, то оставайся! – Иноку явно стал близок этот серьезный вдумчивый парень. Уже возле кельи, когда мы сняли рюкзаки, отец Филадельф, словно продолжая разговор, заметил:
– Что ж, можно и остаться. Только нужно все дела дома закончить: маму поближе к Лавре поселить. Тогда и приеду… – Иеромонах, по-видимому, обдумывал какое-то решение. – Не знаю только, в скиту поселиться или рядом с вами, отец Симон? Здесь просто удивительно все красиво…
Мы остановились, любуясь внушительным видом противоположного склона ущелья. В синем звонком небе плыла вершина Чедыма, по которой наискось срывались полосы дождя, от набежавшего с моря клубящегося облака, подсвеченного заходящим солнцем.
Иеромонах вскоре уехал, радуясь переменам в своей жизни и договорившись со мной, что он будет принят в наш Иверский скит. Осень все больше властвовала в окрестных лесах, разбросав по опушкам рыжие пятна осыпающихся осин. Подгоняемые непогодой, мы спешно готовились к зиме.
– Евгений, нужно переговорить с тобой, – остановил я послушника, который шел к ручью стирать свою одежду.
– Слушаю, батюшка. – Он настороженно замолчал.
– Как у тебя дела с молитвой?
– Молюсь как все.
– А чувствуешь в ней какие-нибудь изменения?
– Нет, ничего не чувствую, словно все окаменело…
– Значит, еще не время. Продолжай покаяние и никогда не оставляй его. А что скажешь о ваших отношениях с иноком Харалампием?
– Да их вообще нет! Ну какой из него начальник? Ничего не знает, а приказывает! – возмущенно высказал свое мнение послушник.
– Евгений, у вас впереди зимовка. Тебе нужно исправиться и смириться. Раз Бог привел вам вместе жить, старайся хранить мир в скиту, – попытался я смягчить противоречия между братьями.
– А я храню. Только Харалампию ничего не докажешь, безполезно… – Послушник угрюмо замолчал.
– У твоего напарника много хороших качеств, и это главное. Учись видеть в людях лучшее и обещай мне, что потерпишь брата своего. Обещаешь?
Евгений, хмуро смотря в сторону на пасущуюся вдалеке хуторскую лошадь, ответил:
– Обещаю…
Глубокая осень затуманила окрестности серым полусветом. В лесах, покинутых птицами, стало зябко и мокро. С иноком Харалампием мы подняли последний груз на Грибзу. Я ушел в скалы и, под неумолчный шелест дождей, сыпавшихся из клубов густого тумана, служил в церкви Рождества
