мы распрощались.
Наша группа медленно двинулась по верхней тропе, петляющей среди луговых трав: фиолетовых стеблей ятрышника и синих бутонов истода. Замыкал наш отряд опечаленный Андрей, не желающий радоваться красоте окружающего пейзажа. Перейдя низину луга, заросшего поверху кустарником, я увидел огромного бурого медведя, перебежавшего луг и спрятавшегося слева в кустах. Оттуда раздалось его недовольное ворчание.
– Медведь рядом! Осторожно… – вполголоса сказал я.
– Где медведь? – встревожились мои спутники.
– Сидит в тех кустах. Слышите его ворчание?
Медведь зарычал снова.
– Да какой это медведь? – громко отозвался сзади математик. – Это гром.
– Откуда же гром, если небо синее? – обернулся к нему архимандрит. – Если гром, так иди первым! – предложил он сомневающемуся москвичу, тот умолк.
– Давайте пройдем мимо медведя потихоньку и с молитвой! Батюшка, перекрестите кусты, как старший!
Последовав моему совету, отец Анастасий перекрестил заросли. Мы молча пересекли открытое пространство, и глухое рычание зверя осталось позади.
Вскоре неподалеку от тропы мы набрели на пастуший балаган. Из него вышел охотник-абхаз и предложил нам разделить с ним ночлег. День клонился к вечеру. Охотник взял ведро, чтобы набрать воды для чая, и ушел к роднику. Через несколько мгновений все вокруг окутал такой густой туман, что я не видел даже пальцев своей вытянутой руки. Куда-то подевался и охотник, которого мы звали полчаса, пока не охрипли. Я предложил поискать его, не отходя далеко от балагана. Бродя взад и вперед, мы ориентировались лишь по нашим крикам. Вскоре я нашел ведро с водой, стоявшее среди мокрой от росы травы, абхаза нигде не было. Взяв ведро, я вернулся к моим друзьям, звавшим меня из балагана. Ни родника, ни охотника найти не удалось. Архимандрит случайно обнаружил целое семейство опят, которые обеспечили нам грибной ужин с сухарями.
Абхаз разбудил нас утром. Выяснилось, что, как только он набрал воды, окрестности исчезли в облаке густого тумана. Он бродил с ведром туда и сюда. Балаган словно испарился. Раздосадованный охотник поставил ведро на землю и, увидев тропу вниз с перевала, ушел ночевать в ближайшее селение. Мы из любопытства все вместе отправились посмотреть родник. Он мило журчал в метрах пятидесяти от ночлега. Листья манжетки, в изобилии растущей рядом, сверкали ожерельем из капелек росы. Несмотря на близость балагана, в густом тумане оказалось непросто найти дорогу обратно.
Распрощавшись с улыбающимся абхазом, мы двинулись дальше по тропе, то ныряющей в лесные распадки, то поднимающейся в луговые седловины протяженного Бзыбского хребта. Серебристые султанчики лугового мятлика волнами стелились под свежим ветром. Заросли зверобоя и зонтики пижмы золотили горные склоны. Безчисленные ручьи текли через заросли желтой калужницы. Неподалеку от Сухумского перевала мы остановились, пораженные красотой открывшейся панорамы: окутанное голубой дымкой лесное пространство переходило в синеющие хребты, за которыми сверкающей дугой побережья сияло неоглядное море. Андрей набрал в грудь воздуха и в восторге заорал:
– Эге-ге-гей!
Эхо покатилось по горам, а из зарослей вдруг раздался грубый мужской голос:
– Гоги, это ты кричал?
В ответ мы услышали хриплый голос:
– Нет, это не я кричал. А кто кричал?
Мы не стали объяснять незнакомцам, кто кричал, а побыстрее постарались уйти с перевала. Архимандрит лишь погрозил Андрею кулаком. Потом выяснилось, что по лесам под Сухумским перевалом прятались остатки разбитых грузинских частей. В конце спуска с перевала я вновь сбился с тропы, чем немало досадил моим спутникам, кроме Андрея, который почти никогда не терял хорошего настроения. Обувь москвича полностью развалилась. Он вытащил из подошв гвозди и обвязал ботинки веревками. Последнюю часть похода он прошел молча и повеселел лишь тогда, когда мы выбрались из леса. Тем не менее эти дни, которые мы вместе провели в горах, настолько полюбились моим гостям, что с тех пор они стали постоянными спутниками в наших походах.
* * *
Была середина августа,
К осени лето клонилось.
А то, что за этим скрывалось,
Само собою открылось!
Реальность теряла формы
И становилась туманом,
А то, что за этим таилось,
Уже не являлось обманом.
И личное отодвигалось
Куда-то
