Аристофан - Лягушки

Сказать ли, сударь, шуточку привычную
Из тех, что вечно потешают зрителей?

Скажи! Не говори лишь: задыхаюсь я!
Уж это – шутка чрезвычайно старая.

Так что ж сказать?

Не говори: ой, лопаюсь!

Вот шуточка отличная!

Скажи смелей!
Не говори лишь одного.

Чего еще?

Что, ношу перекладывая, треснешь ты.

А это: издыхаю я под тяжестью.
Снимите, а не то в штаны…

Прошу тебя,
Не продолжай! Давно уже тошнит меня.

Зачем же я поклажу на себе тащу,
Когда и пошутить нельзя, как водится
У Фриниха, у Ликида с Амипсием?[1]
У них рабы таскают груз в комедиях.

Не надо лучше! Всякий раз, как вижу я
В театре эти штучки знаменитые,
Иду домой, на целый год состарившись.

Чтоб ты свернулась, шея злополучная!
Вся в синяках, а пошутить не велено.

А разве не нахальство, не разврат сплошной:
Я как-никак, а Дионис, Бочонка сын,
Тружусь пешком, а этого – верхом везу,
Чтоб не устал он и не нес бы тяжестей!

Я разве не несу?

Ничуть, ведь едешь ты!

Несу же вот!

Да как же?..

Еле-елешки!

Да ведь не ты поклажу, а осел везет.

Я и везу, я и несу, свидетель Зевс!

Да как несешь, ведь самого другой несет?

Не знаю, но плечо совсем раздавлено.

Раз никакой нет пользы от осла тебе,
Слезай живее, на себе тащи осла!

Ай-ой, зачем я не сражался на море![2]
Тогда б – шалишь! – плевать я на тебя хотел!

Слезай, негодный! Вот уже добрались мы
До двери. Здесь нам остановка первая.

Эй, мальчик! Эй, скорее! Открывай, эй-эй!

Кто в дверь стучит? Что за кентавры ломятся?[3]
Да что это такое? Говори, ты кто?

Эй, Ксанфий!

Что?

Ты не заметил?

Что еще?

Как испугался он меня?

С ума сойти!

От смеха удержаться не могу никак,
Кусаю губы, а смеюсь. Хо-хо-хо-хо!

Чудак, послушай, подойди! Ты нужен мне.

Да не могу отделаться от хохота.
На женской рубашонке шкура львиная![4]
Вот вздор! В чем дело? Туфельки и палица!
Куда собрался?

Воевал с Клисфеном я.

И на море сразился?

И пустил ко дну
Двенадцать или двадцать суден вражеских.

Кто? Ты?

Да, Зевс свидетель!

Тут проснулся я!

На корабле я перечел трагедию,
Творенье Еврипида «Андромеду».

Тут
Желанье прямо в сердце мне ударило.

Желанье?

Ростом с великана Молона.[5]

По женщине?

Нисколько.

По мальчишке?

Нет.

Так по мужчине?

Ой!

С Клисфеном спутался?

Не смейся, брат, а лучше пожалей меня!
Томление такое душу жжет мою.

Какое ж, братец?

Рассказать не в силах я,
Но попытаюсь разъяснить сравнением.
Тоску по каше ты знавал когда-нибудь?

По каше, ну еще бы! Тридцать тысяч раз.

Сказал я ясно, или объяснить еще?

Про кашу? Нет, не надо! Понимаю все.

Такое же грызет меня томление
По Еврипиду.

Что ты, по покойнику?[6]

Да, и ничто меня не остановит, знай!
Иду за ним.

И даже в глуби Тартара?[7]

И если нужно, то еще глубиннее.

Зачем?

Ищу поэта настоящего.

«Одних уж нет, а то, кто есть, – ничтожество».[8]

Как, разве умер Иофонт?[9]

Один лишь он
Чего-нибудь да стоит. Да и то вопрос,
И в этом не уверен я как следует.

Софокл ведь лучше Еврипида. Что же ты,
Когда идти собрался, не за ним идешь?[10]