Меджнун узнает о смерти матери
Меджнун бродит по горам, распевая стихи. К нему снова приезжает Селим, привозит одежду и ппщу и сообщает о смерти матери Меджнуна. Меджнун идет на могилу родителей и рыдает над ней. На его стоны собирается вся родня. Они хотят увести Меджнуна в дом, но он вырывается и убегает в горы. Низами заключает главу рассуждениями о краткости жизни и о том, что не нужно ни от кого зависеть.
Лейли? — Да нет! То узница в темнице.
И все-то ей мерещится и мнится,
Что где-то между милых строк письма
Надежда есть, сводящая с ума.
А муж стоит на страже дни и ночи,
Следит, и ждет, и не смыкает очи.
У самой двери тщетно сторожит,
Видать, боится, что Лейли сбежит.
И что ни день, готов из состраданья
Отдать ей жизнь, не поскупиться данью.
Но мрачно, молчаливо и мертво
Сидит жена, не глядя на него.
И удалось однажды ускользнуть ей
От зорких глаз и выйти на распутье:
Быть может, тот прохожий иль иной
О милом весть прослышал стороной.
Так и случилось. Встретился, по счастью,
Ей странник-старичок,[269] знаток по части
Всесветных слухов и чужих вестей.
Он сообщил красноречиво ей,
Что пламя в сердце друга, в сердце страстном —
Как бушеванье волн на море Красном,
Что брошен он в колодец, как Юсуф,
Что бродит до рассвета, не уснув,
И в странствиях «Лейли, Лейли!» вопит он.
И для него весь мир Лейли пропитан,
И кара и прощение — Лейли,
И всех дорог скрещение — Лейли.
«Я та Лейли, — в ответ она вскричала,—
Я жизнь его годами омрачала,
Из-за меня он теплился и гас.
Но есть, однако, разница меж нас:
К вершинам гор ведет его дорога,
А я — раба домашнего порога».
И, вынув серьги из ушей, Лейли
Швырнула дар прохожему: «Внемли!
Не откажись за жемчуг мой от службы!
Ступай к нему, найди предлог для дружбы
И в наши приведи его края,
Чтобы на друга поглядела я,
Оставь его в любом укромном месте.
Все может быть. Сюда приходят вести
О сложенных им песнях. Может быть,
Он не успел и старые забыть.
А может быть, еще другие сложит
И дальше жить мне песнями поможет».
И полетел, как вихрь, ее гонец
По людным рынкам, по краям безлюдным
И встретился в ущельях наконец
Он со страдальцем этим безрассудным.
Вкруг хищники рычат, разозлены,
Как стражники несчитанной казны.
Меджнун сейчас же к старцу обернулся,
И, как дитя к родному, потянулся,
И на зверей прикрикнул, и зверье
Смирило сразу бешенство свое.
И странник, не жалея красноречья,
Упрашивал безумного о встрече,
Привет Лейли ему передавал
И между извинений и похвал
Так говорил: «Споешь ей две газели,
Чтоб воскресить минувшее веселье.
Есть пальмовая роща в той стране.
Она — как память о твоей весне.
В той заросли зеленой и прохладной
Ты встретишься с подругой ненаглядной.
Там все ключи от ваших дум и дел».
И на Меджнуна платье он надел,
Своих пожитков развязавши ворох,
И снова не скупился в уговорах.
Но и Меджнун безропотно вскочил,
Старательному старцу облегчил
Благие сборы к спешному возврату.
И, как стремится жаждущий к Евфрату,
Еще нетерпеливей и быстрей
Спешил Меджнун со свитою зверей.
Всего лишь шаг до цели остается.
Послушен жребий. Дело удается.
Достигли рощи пальмовой они.
Безумный ждет в прохладе и тени.
И вот гонец встал у шатровой двери,
И оповещена и мчится пери:
Там, в десяти шагах, ее любовь!
Но сразу в ней остановилась кровь.
«Нет! — говорит, и вся затрепетала.—
Нет, невозможно! Сил моих не стало.
Как быстро тает бедная свеча!
Ступлю я шаг — и гасну, трепеща.
Нет, нет! Идти к нему — идти на гибель.
Сюда он для богохуленья прибыл.
Я знаю, как он грешен и речист.
Пускай же свиток остается чист.
Пускай, представ пред судиею высшим,
Ни слова мы на свитке не напишем,
Не зная срама за дела свои.
В том совершенство истинной любви».
Гонец, к Меджнуну возвратившись снова,
Нашел почти в беспамятстве больного,
В прохладе пальм простертого без сил.
Старик его слезами оросил.
Тот, постепенно приходя в сознанье,
Не вспомнил, что обещано свиданье,
И, выпрямиться толком не успев,
Уже слагал он сладостный напев.
Где ты? Где я? О том не знаю,
Чья ты? Ничья? О том не знаю.
Взял только песню в дальний путь.
Во имя бога — не забудь!
За ворох бед я душу продал,
Шелка за грязный ворох отдал,
Зато не стал ничьим рабом
И в горе радуюсь любом.
Повсюду зван в друзья и в гости.
Не надо мне игральной кости,
Не надо зрителей вокруг —
Дивить их ловкостию рук.
Не надо мне коня в дороге.
Печаль несет меня в дороге.
Но не печальна та печаль.
Где ты? Не знаю — и не жаль.
Как я ни медленно кочую,
Но на стоянках не ночую.
И скоро знак мне будет дан,—
Ударю в смертный барабан.
Не говори мне «доброй ночи».
Раз нет зари — нет доброй ночи:
Не приходя, ушла навек,
Так и не тронув сонных век.
С твоим приходом я в разладе,
С твоей душой моя в разладе.
Из тела выйти ей пора,—
Тогда ты выйдешь из шатра.
Но ты и я — едины оба.
И нам достаточно до гроба
Двух тел для сердца одного.
Да будет свято их родство!
Одним лучом рассветным брызни,
И проживу я сотню жизней.
Как вслед за утром белый день,
Мы вечно рядом — с тенью тень.
Нас две стрелы смертельных ранят.
На двух монетах нас чеканят.
Но разницы меж нами нет:
Века сотрут чекан монет.
Я ослеплен в твоем сиянье.
Но на далеком расстоянье
Я гибну, с тленьем не борясь,—
Башмак, с ноги упавший в грязь.
Я — войско, мчащееся к бою,
Когда-то послан был тобою,
И вот в погоне до сих пор,
Трубя в рога, скликаю сбор.
Весна в дождях несносных плачет,
Меджнун о ранних веснах плачет.
Ночь в лунных славится лучах.
Меджнун живет в твоих очах.
Я — черный раб, индус на страже,
Ты — пальма в солнечном мираже.
Я — опьяненный соловей,
В слезах над розою своей.
О, если бы не в отдаленье
Со мной делила ты томленье,
И в лунной пламенной тени
Мы — ты и я — вдвоем, одни,
Щека к щеке прижались нежно,
Глаза в глаза впились прилежно,
И в лунном пламенном плену
Тебя я тронул, как струну!
И кольца кос твоих ласкал бы,
И влажных губ твоих искал бы,
Пылал огнем и вновь желал,
И в скалах прятал, словно лал.
Не в одиночестве печальном,
Но на пиру твоем венчальном
Я пил бы сладкое вино.
Оно в раю разрешено».
Так спел Меджнун и вновь бежал в пустыню,
Без благодарности, без благостыни.
И та, кто тайно слушала, в слезах
Ушла назад, привета не сказав.
Салам из Багдада знакомится с Меджнуном
