в ГПУ, а тут довольно легко отнеслись.
— Пущай, — говорят, — дальше едет до станции Россошь, там разберут.
Машинист с курсового поезда говорит:
— Только пущай он впереди едет, а то он мне нервы портит перегонками.
Вот поехали дальше. Но на первой станции машинист Сергеев задел за какой-то состав и разбил пару вагонов. И только тогда его арестовали за арапские действия.
Начали составлять протокол. Спрашивают его, как же он так небрежно и нахально себя ведет.
Сергеев говорит:
— Да я, знаете, хотел уволиться со службы, да меня не увольняют. Вот я и решил чего-нибудь такое натворить.
Можно сказать — летуны нонче пошли решительные. Добиваются своего.
Этот нахальный Сергеев тоже добился, — уволили. Что касается более выгодного места, то, несомненно, и место получит. С хорошим казенным пайком.
Черт знает, какие бывают паршивые люди!
Сторож
Один знакомый парнишка рассказал мне эту занятную историю. Только, к сожалению, я позабыл название села, где развернулись все эти события. Не то Кривючи, не то Кривуши. Где-то, одним словом, недалеко от Пскова.
Так вот была в этом селе церковь Никола-на-могильцах. Ну такое у ней было название. Не могу вам объяснить, отчего она так называлась.
И вот при этой церкви Никола-на-могильцах находился сторож некто Морозов.
И вот стало известно во Пскове, что этого сторожа нещадным образом эксплоатируют. Держат его без страховки, без жалованья и без выходных дней. Ну там, может, кинут ему, как собаке, рубля три в месяц, и живи как хочешь.
Но, между прочим, сам сторож не жаловался. В довершение всего это был религиозный старик и при церкви находился вроде как бы по призванию. Ну, что ли, ему нравилось быть церковным сторожем. Это, что ли, отвечало его религиозным запросам. Однако от этого картина эксплоатации не менялась.
И, значит, отрядили в эту деревню, в это село Кривуши легкую кавалерию. Отрядили трех ребят-комсомольцев обследовать, как и чего и верно ли, что сторожу жалованья не платят.
Вот прибыли ребята на село и взяли сторожа в оборот. Мол, как обстоят дела? И, небось, вам жалованья не платят, поскольку вы не застрахованы. Ну а если это так, то можете с них потребовать за все проработанное время.
Очень от этих слов взволновался старикан.
— То есть, — говорит, — как, позвольте, понимать ваши слова? Значит, я могу с них деньги потребовать?
— Да, — говорят, — можете требовать разницу. И если вам, для примеру, кидали по пятерке, то можете получить остальное сколько не хватало до ставки.
— А сколько эта ставка?
— Рублей, наверное, 20 или 18.
— И за три года я могу получить?
— Да, — говорят, — можете. Сколько вам платили?
Тут, значит, у сторожа психология надвое раздвоилась.
С одной стороны, очень уж ему захотелось деньжонок хапнуть. С другой стороны, как будто бы неловко церковь под удар подводить. Ну скажи он: трешку платят. И сразу невиданная сумма перейдет в его карман. А с другой стороны — неловко, срамота, религиозное чувство страдает и вообще для церкви непоправимый удар.
Очень стал старикан мучиться, волноваться, бороденку свою зубами кусать. Начал чего-то бормотать, карман наружу выворачивать.
После все-таки деньги перетянули.
— Да, — говорит, — безусловно, какая же от них плата. Рубля три отвалят и, значит, цельный месяц кушай кошкин навоз. Они завсегда рады чью-нибудь шкуру содрать.
Кавалерия говорит:
— Очень великолепно! Сейчас составим акт и двинем дело под гору.
Сторож говорит:
— Да уж будьте милостивцы! Пущай с них деньги сдерут. Три года им дарма храм стерег. Неинтересно получается.
Вот кавалерия уехала, и вскоре после этого попу представили иск на 280 рублей.
Чего тут было — описать перу нету возможности. Были скандалы, волнения, крики и форменная неразбериха.
Однако делать нечего. Пришлось сторожа застраховать и пришлось ему понемногу выплачивать.
А, надо сказать, все это было в аккурат под самую пасху.
Тут, значит, идет разное богослужение, церковный звон, исповедь и тому подобная религиозная волынка. И, значит, наряду с этим такой скандал.
И вот последнюю неделю поста во время исповеди сторож Морозов пришел с измученной душой к попу исповедоваться. И наряду с другими прихожанами стал скромненько в очередь.
Поп, конечно, его увидел, вышел из-за ширмы и так ему говорит:
— Я тебя, Морозов, исповедывать не буду. Отойди с богом в сторону. Ты мне храм начисто разорил, и не будет тебе никакой исповеди и прощения!
Сторож говорит:
— Батюшка, это есть гражданское дело по советским законам, а исповедь есть вроде как религия, и вы не можете мне отказать в этом, поскольку происходит отделение церкви от государства.
Поп говорит:
— Уйди, я тебя не буду исповедывать! Откажись от своих нахальных претензий — и тогда другой разговор.
Очень они тут оба взволновались, начали срамить друг друга. Сторож говорит:
— Ну не хочешь — не надо. Пес с тобой! И поскольку церковь не одна, то я могу в другой приход сходить. А только мне без исповеди нельзя, — меня грехи мучают.
Взял лошадь и поехал за 16 верст.
Теперь получилась такая картина. Сторож Морозов служит при этой церкви. Однако в этом храме он ничего религиозного себе не дозволяет. Даже не крестится и демонстративно ходит в шапке.
А молиться и за другими мелкими религиозными делишками ездит в соседний приход. Так, сердечный, и живет, не бросая религию. Пущай его.
«Выдвиженец»
Эта грубая история произошла у ворот завода.
Главным героем этого дела оказался Кузьмин, рабочий железнокотельного цеха.
А пришел этот Кузьмин на работу 4 сентября.
Ну немного поработал чего-то там такое и, значит, видит — папирос у него нет.
Пошарил по карманам — нету, выкурил.
«Дай, — думает, — смотаюсь за ворота, приобрету в киоске».
А было, конечно, рабочее время. Половина одиннадцатого.
Ну потерпи до перерыва. Ну стрельни у приятеля. Ну поработай энергичней заместо куренья. Так нет, приспичило ему, видите ли, немедленно за ворота пойти.
Сунулся он к воротам. Охрана не пускает.
Начал наш Кузьмин кричать разные грубые слова, кулаками размахивать, начал охрану оскорблять. И дело неожиданно дошло до зубочистки. Кузьмин размахнулся и ударил сторожа Воробьева по зубам.
Ну свели его к коменданту. Он и там не оставил свой грубый характер и ругался почем зря и кричал:
— Я и мой брат — выдвиженцы… Мы вам покажем… Мы еще поговорим, где следует.
Что он собирался поговорить и о чем — не сказал. И что хотел показать — тоже не выяснилось. А только показывать ему, товарищи, абсолютно нечего. Ну в лучшем случае, он может бумагу показать,
