Журналист. Фронтовая любовь - Андрей Константинов

– Это действительно большая честь, Андрей… И потом – тебе ведь нравилось то, чем ты занимался, когда вел свое расследование… Методы разные изобретал… А я у тебя самая плохая получаюсь, хуже даже этой Маринки Рыжовой, с которой ты… Что, не так?

– Не так, – ответил Обнорский, высвобождаясь из ее рук и вставая с дивана. – Не так, Лена. Не нравилось мне то, чем пришлось заниматься. Хотя я и поступал так, как поступал, но через нормальных людей, как это ваша контора делает, не перешагивал. Я хотел правду узнать, чтобы Илью перестали считать самоубийцей… А для вас и я, и Илья, и его полусвихнувшаяся Ирина – просто пешки, мусор по сравнению с «государственными интересами», которых, кстати, никто толком сформулировать не может…

– Перестань, Андрей, – чуть не закричала Ратникова. – Тебе потом будет стыдно за эти слова! Разве не мы помогли тебе с делом Ильи разобраться? Ты хотел правду узнать – ты ее узнал, а теперь тебе просто больно от того, что она тебе слишком тяжело досталась…

Обнорский покачал головой и сморщился:

– Вы не помогали мне, а использовали меня… Как наконечник для бура, как презерватив! И я даже догадываюсь почему. Невыгодно вам было самим светиться – вдруг что-нибудь не так сложилось бы, ведь в этом деле с левыми транспортами очень крутые люди замешаны… Настолько крутые, что вполне могли бы и «директора» вашего на пенсию отправить, и всю контору разогнать, если бы вы прокололись… Поэтому вам нужен был гарантированный успех, вот вы и нашли дурака, выставили его впереди себя – пусть расследует парень, а если сгорит, проколется, вы и тут не при делах: это его личная инициатива была, он в самоубийство своего сумасшедшего друга не поверил, потому что сам был таким же… Так что нечего мне своих слов стыдиться – это вы забавлялись со мной, как со слепой мышкой, а не я с вами… А теперь вы хотите, чтобы я стал таким же, как вы? Чтобы точно так же людьми, как шахматными фигурами, играл?!

– Ты просто сам не понимаешь, что говоришь, Андрей! Ты ничего не знаешь о нашей работе! – Лена сложила руки перед грудью и уже не просто говорила, а словно умоляла Обнорского.

А в него вдруг словно новые силы влились, и он продолжал:

– Может, я мало знаю о вашей работе. Зато я хорошо понял кое-что другое. Самое страшное – это изменить себе. Однажды, больше пяти лет назад, полковник, который тоже много говорил о «государственных интересах», сумел поставить меня на колени – я понял это только после смерти Ильи, потому что она заставила меня с колен встать. Илья ведь собой не только ради Ирины пожертвовал – он и меня спас, проснуться заставил… Не нужны мне рекомендации вашего «директора», и работать с вами я не буду. С Кукой договаривайтесь – он согласится. А я теперь человек вольный. Вы самого главного понять не сумели – я ведь за каштанами в огонь сам полез, что бы вы там ни моделировали… Я волю почувствовал, Лена, я понял, что самое большое счастье – это самому выбирать дорогу. И я ее выбрал – она в стороне от вашей.

– Ты делаешь очень большую ошибку, Андрюша, – совсем тихо сказала Лена. – Ее потом очень трудно будет исправить. Почти невозможно.

– Нет, Лена. Я очень много ошибок в жизни делал, но сейчас поступаю правильно. Тебе просто не понять этого, потому что у нас правды разные.

– Андрей… – Лена встала с дивана и заговорила почти спокойно. Только еле заметное подрагивание ее голоса выдавало крайнюю степень напряжения. – Если ты не изменишь свою позицию… последствия могут быть очень печальными. Непоправимыми. И никто уже не сможет тебе помочь.

Обнорский с удивлением посмотрел на Ратникову, будто увидел вдруг перед собой абсолютно незнакомую женщину:

– Пугаешь? Ты – меня?.. Зря, Лена. Человек, который однажды нашел в себе силы встать с колен, никогда больше не опустится на них, пока жив. Не надо меня пугать. Я и так все понял: либо с вами в одной упряжке, либо я – лишний свидетель. А вам неконтролируемые свидетели не нужны. Но меня и так слишком долго контролировали… Я, наверное, не очень правильно жил, Лена, не с теми спал, с кем хотел, не там работал, где мог бы… С людьми, наверное, не так поступал, как надо… Даже другу своему, который мне жизнь спас, помочь ничем не смог, рядом вовремя не оказался… Правду о его смерти узнал – да доказательств не уберег… Я словно не своей жизнью жил, Лена… Пойти мне с вами – это все равно что Илье на могилу плюнуть. Не сделаю я этого. Жизнь прожить по-человечески не получилось – так хоть помру с чистой совестью.

– Как знаешь, – сказала Ратникова. – Я тебя предупреждала как могла.

Она вдруг осеклась, будто поняв, что сказала что-то непоправимо страшное, качнулась было к Андрею, но натолкнулась на его взгляд и остановилась, опустив руки. Обнорский молча смотрел на женщину, которую когда-то спас, которой еще совсем недавно чуть было не объяснился в любви и которая только что пыталась вербовать его в свою контору, угрожая в случае отказа «непоправимыми последствиями». И не дай Бог никому, даже не самым хорошим людям, хоть в малой мере испытать то, что чувствовал Андрей, глядя на Лену Ратникову…

Обнорский медленно подошел к двери и, уже взявшись за ручку, обернулся – в глазах Ратниковой стояли слезы, которые она как-то умудрялась сдерживать.

– Жаль мне тебя, Лена, – сказал Андрей спокойным тоном смертельно уставшего человека. – Сука ты дешевая.

Открыв дверь, он вышел из домика и уже не услышал рыданий оставшейся в комнате женщины.

Выйдя из ворот виллы, он столкнулся с прогуливавшимся по улице «комбайнером», который, увидев лицо Андрея, даже не попытался снова изобразить из себя доброго весельчака. Обнорский вздохнул и спросил его:

– Ну что теперь?..

«Комбайнер» пожал плечами и ответил вопросом на вопрос:

– Куда тебя отвезти?

Андрей настолько растерялся, что даже усмехнулся:

– А ты не знаешь?

– Куда скажешь – туда и отвезу, – ответил парень.

– Ну тогда поехали в гостиницу, – хмыкнул Обнорский. – Куда мне еще ехать-то… Жаль, старина, кабаков здесь нет. Ох и наебенился бы я сегодня…

Всю дорогу до гостиницы никто в машине не проронил ни слова. Лишь когда они уже въехали в Хай аль-Аквах, «комбайнер» повернулся к Андрею и негромко сказал:

– На всякий случай… Ты, конечно, парень и сам неглупый, но «директор» попросил еще раз напомнить: