груди картонную папку.
– Катя! Я занята! И, кажется, просила не беспокоить?!
– Ой! Извините!.. Просто вы просили, как только пришлют сценарий и текст ваших подводок к концертным номерам, сразу же вам его…
– Хорошо. Оставь.
Секретарша процокала к столу, положила папку и почти бегом удалилась. Однако же при этом все равно успела бросить контрольный заинтригованный взгляд на застуканную в кабинете парочку.
– Похоже, запалились мы с тобой, – улыбнулся Митя. – Да, а что это еще за номера?
– Это мне новогодний концерт провести предложили. С детства мечтала побыть Снегурочкой.
– Ух ты! А где и когда концерт?
– На базе Хмеймим, – нарочито будничным тоном ответила Элеонора. – Завтра вечером. Вылетаю сегодня ночью, спецбортом. Вместе с артистами, подарками и живой елью.
– Че-его?!!
Когда к Мите вернулся дар речи, все, что он сумел выдавить – хриплое и негодующее:
– Ты что, с ума сошла?! Нет! Даже не вздумай!
– Не повышай голос на беременную женщину. Нам это вредно… И не волнуйся, пожалуйста. Я лечу всего на два дня. Более того – это сейчас исключительно кстати. Мне как раз нужно немножечко времени, чтобы побыть одной, собраться с мыслями и поварить в голове в том числе предстоящий разговор с мужем. Это ведь очень важно – с чего начать, как убедить, чем завершить. Понимаешь?
– Нет. Я решительно не понимаю, почему нельзя, как ты говоришь, «поварить» в стенах своей подмосковной дачи, например? А не переться для этого в зону ведения боевых действий?!
– Митя, ну ты же прекрасно знаешь, что Хмеймим – это самое спокойное место на всем Ближнем Востоке.
– На Востоке спокойных мест не существует в принципе! – сердито возразил Образцов. – В общем, ты никуда не летишь! Я тебе запрещаю!
– Та-ак! Дмитрий Андреевич! У ну-ка давайте, прекращайте тут командовать! В конце концов, я вам пока еще начальник, а не жена.
– Видали мы… таких начальников!
– Ну, Митя, миленький мой… Ну, не дуйся, слышишь? Все равно отыграть обратно уже невозможно. Поэтому мы поступим следующим образом: сейчас ты меня поцелуешь крепко-крепко, а потом возвратишься в монтажку и постараешься за то время, пока меня не будет, полностью развязаться с программой. Так, чтобы мы смогли встретить Новый год вдвоем.
– Ну, положим, не вдвоем, а втроем… – усмехнулся Митя, нежно притягивая ее к себе. – Эх ты, Элька-карамелька!
– А откуда ты знаешь?
– Чего знаю?
– Про карамельку? Меня так в школе дразнили.
– А я и не знал. Просто само собой вырвалось.
– Здорово. А у тебя какое прозвище в школе было?
Образцов отчего-то нахмурился.
– Никакого не было.
– Так не бывает. В школе обязательно всем придумывают прозвища. И ученикам, и учителям.
– Значит, я – безобразное аномальное исключение.
– Все, исключение ты мое! Все, хороший мой! – Элеонора нехотя высвободилась из его объятий и помотала головой, прогоняя дурман желания. – Уходи, пожалуйста.
– Гонишь?
– Вот балда! У меня работы неотложной по горло, а ведь надо еще успеть домой заскочить.
– Можно я провожу тебя в аэропорт?
– Нет… Лучше ты меня встретишь.
– Хорошо. Когда вы возвращаетесь?
– Послезавтра. Точного времени я пока не знаю, но как выясню, сразу тебе отпишусь. Договорились?
– Так точно.
– Тогда – до встречи. – Элеонора чмокнула Митю в щеку, а потом вдруг озорно улыбнулась и нараспев произнесла: – Бань-ю-ван-ги… Звучит почти как Чунга-Чанга, правда?
– С чего вдруг ты вспомнила эту дыру?
– Ничего и не дыра. И вообще, когда наша с тобой девочка немножко подрастет, мы обязательно свозим ее туда.
– На фига?
– Чтобы показать ей место, благодаря которому она получила шанс появиться на свет.
– Так это все там… случилось?
– Ну да. Из-за того жуткого ливня мы с тобой три дня не вылезали из постели. А я, как нарочно, оставила косметичку с таблетками в своем номере, в Джембере.
– М-да… Причудливо тасуется колода. Выходит, всему виной тропический дождь?
– Нечего сваливать на силы природы. Всему виной персонально двое – ты и я.
– Согласен, – усмехнулся Митя. – Признаю полностью и готов понести заслуженное наказание. Вплоть до пожизненного заключения. Но! Вдвоем!..
* * *
После ТАКОГО разговора коэффициент моей полезности в монтажке скатился в область отрицательных величин. Ничего не клеилось, все валилось из рук, а в какой-то момент я и вовсе безвозвратно удалил секунд сорок уже вычищенной съемки. В итоге Костя выпроводил меня из святая святых со словами: «Вы, Дмитрий Андреевич, безусловно, герой, но зачем же стулья ломать?» Этому обстоятельству я даже порадовался. Как ни крути, это был один из последних в моей жизни холостяцких вечеров. И по этой причине я решил устроить себе мальчишник на одного. Тем более что мне, как и Элеоноре, тоже требовалось много о чем подумать. Кстати сказать, там, в ее кабинете, я соврал. Школьное прозвище у меня было. Правда, только в начальной школе, в октябрятском возрасте и исключительно обидное – Митька-предатель…
Тогда я еще ходил на продленку. Мы быстренько делали в классе домашку на завтра, а потом нас выводили в школьный двор, на прогулку. Там девчонки занимались своими девчонскими делами, ну а мы, пацаны, играли в войнушку. Конкретно в тот день – в партизан и гестапо. Согласно жребию, партизанили ашки: нас как-то слишком быстро в тот раз переловили гестаповцы-бэшки и под конвоем отвели на допрос, выстроив в шеренгу у школьной стены. И тогда оберштурмбанфюрер Костик Головач – известный всей начальной школе жадина и ябеда, принялся за перекрестный допрос пленных:
– Ты выдашь нам местонахождение партизанской базы?
– Нет! – гордо вскинув голову, произнес народный мститель Тимофеев.
– В пыточную его!.. Ну, а ты?
– Никогда! – повторил подвиг мой товарищ по парте Коля Сухов.
– Расстрелять! Следующий!
Войдя в роль, Костик заигрался, а потому очень больно ткнул меня в грудь палкой, она же шмайсер:
– Ну, а ты, русише швайне, скажешь нам, где партизанская база?
– Я?.. Я… не знаю…
На том игра и закончилась. Потому что хохот раздался такой, что на него, побросав свои мелки-скакалки, сбежались девчонки. А узнав, в чем дело, начали ржать едва ли не громче пацанов. Короче, началась массовая истерика, по итогам которой за мной закрепилась презрительная кличка «Предатель». А ведь я тогда всего лишь хотел сказать, что никогда не был в подобной ситуации. Что я просто не знаю: настоящие пытки – это очень больно или все-таки можно терпеть? Каково это, когда тебе загоняют иголки под ногти? А ведь не пройдя такого испытания самому, нечестно, неправильно говорить: «Я никого не выдам». Но одноклассники меня не поняли. Вернее поняли так, словно бы я публично, при всех, допустил, что, случись война, вполне способен трусливо
