диспансер как раз в то время, когда я отправился в лабораторию, а потом гонялся по Москве за убийцей. То есть имел надежное алиби.
– А мог вместо него прийти кто другой, представившись его именем? – спросил я Дядю Степу – тот ритмично барабанил карандашом по крышке стола, думая о чем-то о своем.
Он очнулся, озадаченно посмотрел на меня, будто впервые увидел, и покачал головой.
– Его в диспансере отлично знают. И для порядка мы провели опознание по фотографии. Результат четкий – это был он.
– Значит, мы все время искали не того. И он не Ручечник.
– А, и не такое бывает. Нередко цепляешься не за того человека. Горы сворачиваешь. А он невинен и чист, как ангел небесный… Будем дальше проверять пациентов Кандинского. По которому уже кругу.
– Вот только Заботкина у нас теперь нет, – вздохнул я. – Некому подсказать.
– Ничего. Найдем душегуба, – настойчиво произнес Дядя Степа. – Дело чести.
– И государственной безопасности, – добавил я…
Глава 21
С помпой открылся XIX съезд ВКП(б), через тринадцать лет после прошлого съезда. И сразу начались неожиданности, сюрпризы и перемены.
Теперь я был членом не Всесоюзной коммунистической партии большевиков. Сам товарищ Сталин поставил вопрос – если нет меньшевиков, зачем тогда большевики? Ныне коммунистическая партия одна. И называться должна Коммунистическая партия Советского Союза.
Но то так, процедурные вопросы. Куда более важные события происходили за закрытыми дверями. Сталин с трибуны заявил: «Я прошу освободить меня от обязанностей Генерального секретаря ЦК КПСС. Я уже стар. Бумаг не читаю. Изберите себе другого секретаря». Естественно, это вызвало бурю чувств, славословий – отец родной, куда же мы без тебя? Вопрос снялся сам собой.
Рассказал мне об этом Беляков, притом достаточно пасмурно.
– Это только начало. То ли еще будет… Как понимаешь, Ваня, об этом надо помалкивать.
Я все отлично понимал. Что-то назревало эпохальное. На этом фоне наша возня со шпионами и маньяками выглядела как-то несерьезно – как детские игрушки.
Но, конечно, это были не игрушки. По Москве бродит чистое зло. Уничтожает людей. Рубит руки. Зло размазано по всей Земле. Но особенно оно любит большие города. Это его охотничьи угодья.
И еще идет целенаправленная подрывная работа против нашего государства. Жертвы – весьма ценные для страны специалисты. А мы тщетно пытались разобраться в деле, которое не распутывалось, а становилось только запутаннее. Едва лишь показалось, что финиш близко и скоро мы порвем ленточку, внезапно откатились к тому, с чего начали.
Заботкин хотел мне поведать что-то важное. И с этим важным он определился незадолго до трагедии. Поэтому и был этот его вечерний звонок неожиданным. Где-то что-то он нащупал.
Где и что? С кем-то встретился? Или достал какие-то документы? Или просто сделал какой-то вывод?
Имело смысл тщательно изучить пару последних дней его жизни. Желательно по минутам. Этим мы и занялись.
– Бери из отдела в группу кого считаешь нужным, – сказал Беляков. – И переройте всю Москву и окрестности. Найдите точку, где Заботкин понял, что к нему стремительно приближается его смерть.
Я взял Добрынина и еще двоих сотрудников. Мы принялись восстанавливать последние дни жизни моего товарища. И тут нарисовались интересные факты.
Оказывается, в свой последний день Заботкин отправился в Подмосковье, где располагался филиал лаборатории, прямо на территории психиатрической клиники – там удобно добывать материал для научных работ по тематике пограничных состояний сознания и их динамики. Там же был и архив, и хозяйственный склад всяких нужных и ненужных вещей.
Отправился я туда лично. Нашел старшего лаборанта – уже пожилого, морщинистого, с усталым лицом человека, видавшего в жизни все и еще больше. Он был из тех, которые все замечают, тогда как их не замечает никто. Идеальный агент был бы.
На контакт он шел охотно и, кажется, был даже рад, что его наблюдения за царящей вокруг суетой вдруг востребованы.
Беседу мы вели в небольшом актовом зале. Там я человек за человеком опрашивал персонал лаборатории, решив не упустить никого. Мне по горло нужна была зацепка, хоть какая-то. И я чувствовал, что она будет. Не могла не быть.
По поводу Заботкина старший лаборант горестно вздыхал и причитал, что таких людей мало осталось. А если всякая сволочь будет их убивать, то скоро вообще не останется.
На вопрос, как вел себя психолог, ответил:
– Да он странный был. Затравленный. Смотрел из окна на улицу, что-то высматривал. И как-то непроизвольно озирался – значит, напряжение у него в груди теснило. Беспокойство. Спрашиваю: «Никита Ефимович! Что ты все озираешься? Следят за тобой, что ли…» А он вдруг отвечает: «Да похоже на то». И вижу, что серьезно так. Не шутит.
– А чего он вообще приезжал? – спросил я. – У него же кабинет в Москве.
– Рылся в нашем архиве, – пояснил старший лаборант. – Там полно всякого барахла. Копать не перекопать. В основном всякие ненужные бумаги. Годами складировались. Сжечь бы их все к чертям, да нельзя. Документы все же.
– Что искал?
– Говорил, что тетрадь. В кожаном переплете. С какими-то записями.
– Откуда в архиве какая-то тетрадь, если там только служебные документы? – полюбопытствовал я.
– Да взялась откуда-то, – старший лаборант пожал плечами. – Может, лабораторные записи. Или еще чего. Этого барахла там хватает. Все ценное по сейфам разбросано. А весь мусор – в архиве. Там и засушенный хобот слона можно найти.
– Серьезно?
– Да шучу я. Хотя, конечно, не до шуток сейчас, – опять горестно вздохнул старший лаборант.
– И как, нашел он эту тетрадь?
– Да кто его знает. Мне не докладывал. Метался все. Я его около машины застал, когда он за руль садился. Попросил довезти до станции – там моя электричка должна была подойти. Он никогда не отказывал. А тут на меня очумело смотрит и объявляет: «Тебе лучше со мной не надо… Никак не могу. Извини. В другой раз. Если он будет, другой раз…»
– Что, так и сказал? – напрягся я. – Если будет?
– Так и сказал. И как в воду глядел. – Глаза старшего лаборанта повлажнели. – Нет теперь ни его. Ни его машины. Ни другого раза…
Вот с такой странной добычей я вернулся на Лубянку. И теперь сидел за своим столом, покрытым зеленым сукном, с лампой с зеленым абажуром, с зелеными стенами. Передо мной лежал листок с планом ближайших агентурно-оперативных мероприятий.
Тетрадь. Опять эта самая тетрадь. Откуда она? Что в ней? И почему все вокруг нее крутится?
Я написал в плане «Тетрадь». Обвел жирным красным овалом. И начал прикидывать, что тут можно сделать. Конструктивных мыслей, кроме того, чтобы по второму разу перерыть все
