– То есть ты хочешь сказать, что и администрация…
– Побег обнаружила только утром. А бежал Тараскин примерно около часа ночи. Согласно камерам наблюдения. Представляешь, какая у него фора по времени оказалась?
Сыч задумался. За такое время тот мог оказаться очень далеко от города. Тем более железная дорога рядом. Станция. Вскочил в вагон товарного поезда – и ищи его теперь по всей стране. Он бы, Сыч, на его месте так бы и поступил. А «Сокол» пусть сколько угодно подвалы и чердаки проверяет. Черта лысого они там найдут, а не Тараса.
– А из-за чего у них конфликт с Тараскиным вышел?
– Мало ли из-за чего. За место под солнцем. Из-за чего все конфликты происходят. – Школьный опять невесело посмеялся. – Я так понял, что Тараскин в камере был вроде неформального лидера. Шелудько этого под ногтем держал. А недавно в камеру еще двух блатных подселили. Ну, вот баланс сил и изменился.
– Постой, ты же сказал, что Шелудько был на стороне Тараскина.
Школьный задумался.
– Верно… Ну тогда не знаю. Говорю же, мы с этим не особо разбирались, кто и как с кем в камере дрался. Нас некомпетентность начальства изолятора интересует.
– А держать блатных вместе с ментом – это что, по-твоему, не некомпетентность? Может, он из-за этого и дернул. Дебилы.
– Еще какие дебилы. Блатные – это что. Они еще к нему в камеру Александра Пасечника определили. У него с Тараскиным вообще полный конфликт интересов. Нет, гнать их взашей надо. Начальник-то, может, и удержится, «лапа» у него наверху. Получит выговор, и все. А вот двум его заместителям точно кирдык. И те, кто дежурил в прошлую ночь, тоже могут манатки собирать.
Руслан Петрович почти не слушал, думая о том, что появление на сцене младшего Пасечника вовсе не случайно. Он не верил, что представители тюремной администрации не знали, кто такой Тараскин по отношению к Пасечнику. И наоборот. Не верил.
– Мне нужно с ним поговорить, – вдруг сказал Сыч.
Замолчав, Школьный удивленно посмотрел на собеседника.
– С кем поговорить, с Пасечником?
– С Шелудько. Устроишь?
Школьный положил в рот еще кусок отбивной, пожевал ее некоторое время и произнес с набитым ртом:
– Приходи завтра в начале десятого. Я его на беседу вызову.
– Давай сегодня. Мы же рядом.
– Не наглей, Руслан. Да я уже и попрощался до завтра.
– В чем проблема? Снова поздороваешься.
Сыч продолжал настаивать, и Школьный сдался.
Чтобы разговорить Витька, Сыч в самом начале беседы заявил, что ему плевать, кто именно помогал Тараскину с побегом. Его интересуют лишь подробности потасовки в камере. Шелудько все равно попробовал отнекиваться, но обещание злого следователя Школьного сгноить Витька в карцере и задушевный тон доброго следователя Сыча, сдобренного к тому же целым блоком сигарет, сделали свое дело. Витек заговорил. Гораздо труднее было понять, что именно. Из-за поврежденной челюсти он не выговаривал многих звуков, шипел, свистел. Понадобилось достаточное количество времени, чтобы Руслан Петрович до конца уяснил, что именно произошло после того, как в камеру поселили двух взятых за незаконное ношение огнестрельного оружия гопников Грыжу и Беса, которые почему-то пытались сойти за простых бытовиков. Их прозвища Витек узнал позже, от одного человека, который тоже лежал вместе с ним и Тараскиным в больничке.
– Так из-за чего же ссора у них вышла?
Шелудько дал зуб, что не знает. Да и не ссорились они вовсе. Когда он спать ложился, все нормально было. Если потом ночью между ними что-то и случилось, так он не в курсе, потому что проснулся только от того, что Тараскин стал молотить в двери.
– Александр Пасечник принимал участие в драке против Тараскина?
Нет, замотал головой Шелудько, не принимал. Он вместе с ним проснулся и, похоже, полные штаны наложил от происходящего.
– За те два дня, что Пасечник был в вашей камере, они не конфликтовали с Тараскиным?
Шелудько сказал, что нет. Наоборот, Тараскин всех предупредил, чтобы этого беспонтового юнца никто не трогал. Сам же Шелудько получил кулаком в челюсть именно потому, что принял Грыжу и Беса за фраеров. Но как же их не принять, если они сами объявляться не захотели.
– Не нравится мне все это, Борис Антонович, – сказал Сыч, когда Шелудько увели. – И не дебилизмом тут вовсе попахивает, а умыслом.
– В смысле?
– В камеру к Тараскину сажают двух уголовников, которые вопреки обычаям ведут себя тихо и вообще хотят сойти за бытовиков. Тогда же к нему подселяют и Пасечника, хотя по логике они должны ненавидеть друг друга. А в одну из следующих ночей на Тараскина без видимой причины совершается нападение с холодным оружием. Я думаю так: его должны были убить, а вину свалить на Пасечника, у которого имелся мотив. Не получилось. Тараскин мог почуять что-то и держаться настороже. А уж потом, оказавшись в санчасти, решил бежать. Потому что не видел для себя другого выхода. Заказуха это, Антонович.
– Чья заказуха?
– Не знаю. Может быть, того, кто и Лапова с Пасечником приказал убрать. Возможно, думал, что смерть Тараскина еще больше следы запутает.
Школьный некоторое время переваривал слова Сыча, а потом сокрушенно покачал головой:
– Ну вот на фига мне все это надо! Так все было просто до твоего появления. Я уже и проект постановления прокуратуры накатал: сигнализацию исправить, решетки на окнах усилить, работников изолятора, допустивших халатность, выгнать в три шеи. А тут заказуха. И что мне теперь со всем эти делать?
Тараскина не поймали ни на первый день, ни на второй. Хотя нельзя сказать, чтобы старания силовиков пропали втуне. Результаты впечатляли. Была накрыта группа, заготавливающая и сбывающая анашу; разгромлено два наркоманских притона; предотвращено несколько краж и грабежей; в подвалах предназначенных под снос домов в разных концах города обнаружили два подпольных цеха по производству водочных изделий, склад с контрабандными сигаретами и один мумифицированный труп. Венцом проделанной работы стала поимка находящегося в международном розыске афериста-мошенника, известного милиции и Интерполу как Гоша Дворник. Последнее было записано в заслугу именно УБОПу, что не могло не радовать. Вот только человека, из-за которого и был весь сыр-бор, простыл и след.
В конце второго дня в милицию обратилась женщина, работающая кассиром на железнодорожном вокзале. По ее словам, около двух часов ночи Тараскин покупал в ее окошке билет на пассажирский поезд номер 353 до Львова.
– Я его очень хорошо запомнила. Он сказал, что у меня доброе лицо, – говорила кассир. – Это у меня-то, после стольких часов дежурства?! Да я передушить готова всех этих пассажиров. Едут и едут. Чего, спрашивается, дома не сидится? Ясно, зубы заговаривал, чтобы я чего не заподозрила.
Слова женщины подвергли сомнению: как-то не очень верилось, что через какой-нибудь час после побега Тараскин вместо подвала или чердака вот так запросто появился на глазах у широкой публики, да еще и вздумал говорить кассирше любезности. Однако всех служащих вокзала опросили, а также проверили записи, сделанные вокзальными камерами наблюдения.
Была получена четкая картинка с камеры кассового зала. Очень похожий на Тараскина человек шел от расписания движения поездов к выходу. Правда, на одном плече у него висела то ли сумка, то ли дорожный рюкзак.
Еще одним серьезным свидетелем стала продавщица аптечного киоска, находящегося в зале ожидания.
– Он, – кивнула она, глянув на снимок. – Остальное тоже совпадает, как в вашем описании. Синие джинсы, черный свитер с серебряной ниткой, кроссовки. Светлый шатен, нос слегка набок, рост выше среднего. Небритый. Да он это, точно вам говорю.
– Что он покупал у вас?
– Бинты, три или четыре упаковки пластыря и мазь «Спасатель» для заживления ран.
После этого отпали последние сомнения. Беглец был на вокзале и даже как белый человек купил билет в купейный вагон.
Последний факт почему-то очень развеселил майора Сыча.
– А ты что думал, Тарас будет тебе в вагоне с углем трястись? – говорил Сыч в телефонном разговоре с майором Голобобовым. – Это ваши люди на такси в булочную не ездят. А наши не только в булочную – и куда подальше могут.
– Иди ты сам куда подальше, – огрызался Голобобов. – Я вообще не понимаю, чего ты веселишься. Тебе вон выговор светит, или вообще попрут с должности, а ты ржешь как конь.
– Можно подумать, тебе не светит.
– А мне-то за что? У меня косяков в роботе нет.
– Ой, Виталик! Ты не задавался вопросом, откуда у Тараскина рюкзак и деньги на билет?
– Мало ли. Дал кому-то по морде по дороге на станцию.
– Я проверял оперативку. Заявлений о гоп-стопе в том районе не было.
– Ну, может, пьяного какого тряхнул, который утром ничего не вспомнил.
– Да ты сам как пьяный. Ничего не помнишь. Когда ты свое образцовое задержание проводил, какие вещи у Тараскина с собой были?
