денежный резерв. Если кто-то откажется продавать под угрозой — отвезти его на остров Торнакр и заставить продать, при необходимости с помощью пыток. Это было необходимо со всеми, кроме Джона Лэнсинга, который сдался и продал при первой же угрозе смерти.
Именно Хикок придумал хитрый план по перевозке жертв в укрытие на обычном транспортном самолете, регулярные рейсы которого не вызывали бы подозрений, как это могло бы произойти в случае частного самолета.
Но в самом похищении заключался наибольший риск возможного раскрытия. В будущем могла быть раскрыта фиктивная компания Тэп энд Ди, и имена людей, которые на самом деле получали прибыль, могли быть обнаружены. Поэтому Хикок действовал на опережение, чтобы убить любое возможное подозрение в будущем.
Он сам совершил рискованную — похитительную поездку, и даже гангстеры не знали, что он не был той жертвой, которой казался. То есть все, кроме Фарра, лидера банды. К Фарру Хикок обратился тайно, когда у него закончился инсулин, который, как диабетик, он должен был иметь...
— Это его и погубило, — сказал Бенсон, уставившись на стену гостиничного номера бледными глазами, в которых не было торжества, а только большая усталость. Ведь в конце концов главная цель не была достигнута. Банда была уничтожена, а их хитрые, скрывающиеся лидеры пойманы. Но никаких следов Алисии и маленькой Элис найдено не было. — Просьба о предоставлении инсулина сразу же указала на него.
Макмерди покачал головой. — Я не понимаю...
— Банда не заботилась о здоровье своих жертв, — сказал Бенсон. — Как только они получали подпись на ордере на продажу, ничего больше не имело значения.
Но когда Хикоку понадобился инсулин — это было другое дело! Сразу же поступил срочный звонок. Почему такая забота о его здоровье? Какое им было дело до того, есть у Хикока лекарство или нет? Единственный возможный ответ — Хикок был связан с преступниками.
— Ну, — мрачно сказал Макмерди, — этот человек заплатил за это. Как и Карни, и как заплатит Буэлл. Спасибо вам, мистер Бенсон.
Седой мужчина уставился на стену.
— Вы не хотели убивать их сами, потому что, как вы сказали, вы не палач. Вы не хотели, чтобы их арестовали, потому что они могли бы откупиться благодаря своему влиянию и деньгам. Поэтому вы устроили так, чтобы они устранили себя сами.
Бенсон по-прежнему молчал. Но шотландец, теперь зная гениальность этого бледного человека со стальной фигурой, был уверен в том, что действительно произошло.
— Когда вы подложили диктофон, вы также подложили дубликат письма, которое написала миссис Мартино, и открытку с небольшим дополнительным сообщением, которое написали сами. Вы подложили их в стол партнера, в котором также был пистолет, а именно в стол Бьюэлла.
Вы знали, когда эти двое придут в свой офис, мистер Бенсон. Вы знали, что Бьюэлл сойдет с ума, когда увидит, что его подставили. И вы знали, когда Хикок прибежит, чтобы сообщить о сбое в планах. Зная все это, вы решили их судьбу. Горькие голубые глаза шотландца загорелись. — Так что мошенники убивают мошенников, и это совершенная справедливость.
Бенсон по-прежнему молчал. Человек, который привел суперпреступников к их собственной гибели, как мастер-шахматист двигал пешками и ладьями, не мог испытывать мрачного восторга, который испытывали Смитти и шотландец. У него была только одна мысль.
— Может ли моя жена, моя маленькая дочь быть еще жива? — наконец спросил он.
Смитти зашевелился, и в его глазах появилось глубокое сострадание. Он хотел бы поддержать надежду Бенсона, но по справедливости не мог этого сделать. Поддерживать иллюзии — не благодеяние.
— Их сбросили с самолета над серединой озера Онтарио, — сказал он как можно мягче. — Меня тоже сбросили. В том же месте, тем же способом, по той же причине. И меня сбросили без парашюта — насколько им было известно.
Бенсон уставился на него своими ужасными серыми глазами. Но великан продолжил.
— Вероятно ли, что... им... надевали парашюты, так же как и мне?
На секунду показалось, что стальная серая фигура набросится на великана. И если бы это произошло, Смитти стоял бы неподвижно и принял бы все, что Бенсон хотел бы ему дать. Но в конце концов Бенсон расслабился.
— Полагаю, ты прав. Но я всегда буду надеяться...
Затем Макмерди с неохотой высказал то, о чем думали и он, и великан.
— Работа сделана, мистер Бенсон. Я и этот переросший кусок мускулов помогли, как могли. Так что теперь, полагаю, мы попрощаемся с вами и пожелаем вам удачи.
— О, нет, — быстро ответил Бенсон.
Шотландец уставился на него. Бенсон продолжил более медленно, с мертвым и неподвижным лицом, но бледными глазами, горящими, как лед на рассвете.
— Я все обдумал, Мак, Смитти. И пришел к следующему выводу: я понес ужасную утрату. Но другие пострадали не меньше — и еще больше людей обречены на страдания в будущем. Вы двое — яркие тому примеры. Ты, Мак, потерял столько же, сколько и я. Ты, Смитти, провел год в тюрьме по ложному обвинению. Теперь, пережив страдания сам, я хочу помогать другим в будущем.
Оба замерли, едва дыша, слушая медленные слова, выскальзывающие из мертвых губ.
— Есть много работы, с которой не может справиться полиция. Я хотел бы заняться этой работой. Я хотел бы посвятить остаток своей жизни, свое состояние и все свои таланты борьбе с преступностью, которая сделала мою жизнь бесплодной и бессмысленной. Мне понадобится помощь. Вы двое... хотели бы остаться со мной и вершить правосудие — по-своему?
Широкие плечи Смитти торжествующе вздымались. — Конечно, шеф!
Горькие глаза Макмерди горели голубым пламенем. — С величайшим удовольствием, мистер Бенсон.
— Хорошо, — сказал Бенсон. — Ты, Смитти, будешь моим личным помощником. Ты, Мак, получишь хорошую аптеку в качестве оплаты за свою помощь. Он поднял свою стальную, худую руку, когда шотландец хотел возразить против предложенного бездейственного курса. — Это будет особенная аптека, Мак. Она будет оборудована так, как ни одна аптека до этого — для борьбы с преступностью. Думаю, мы поселимся в Нью-Йорке. Поскольку это самый большой город, он часто является штаб-квартирой как преступной деятельности, так и более законных предприятий.
Бледно-серые глаза перестали фокусироваться на них и уставились сквозь них.
— Вы можете уйти, если не возражаете, и оставить меня, чтобы я додумал остальное.
Они тихо ушли, почти на цыпочках. Потому что знали, что мысли, с которыми он хотел побыть наедине, не касались будущего.
