красный транспарант «Советские медики – на страже здоровья трудящихся!». И висели плакаты – в ряд и довольно много. От «Слава советской медицине» до «Вон знахарей! Они не лечат! Лишь обирают и калечат».
Началось совещание как-то нервно. Возмущенный милицейский полковник, которому отвели почетное место в президиуме, с трибуны зачитал небольшой доклад о тяжких преступлениях, совершенных душевнобольными, где самое почетное место занимало дело ручечников, о котором, понятно, в прессе не писали, но от того слухи разрастались и приобретали размеры айсберга. Потом шло долгое перечисление насильственных и имущественных злодеяний. Не то чтобы психи устроили в столице террор, но их поступки порой поражали воображение.
В итоге, отодвинув доклад, полковник бросил в зал с видимым раздражением:
– От вашего контингента житья не стало! Маньяк на маньяке! Долго это будет продолжаться?
– Что продолжаться? – спросил заведующий профильной кафедрой медицинского института, уже пожилой, с роскошными пышными буденновскими усами.
– Преступления! Отрезанные руки! Разгул насилия! Население запугано! – Люди больше должны бояться обычных преступников. Которые и делают вам основную сводку происшествий. Вот где разгул насилия – ранее судимые, пролэтариат и деклассированные личности, – слово «пролетариат» завкафедрой произнес как-то высокомерно и презрительно, с длинным «э» вместо «е».
– Вы забалтываете проблему! – раздраженно произнес полковник.
– Да ни в коей мере. Вы жертва предубеждений. Процент правонарушителей среди душевнобольных меньше, чем среди нормальных людей. Так что бояться нужно здоровых преступников. А не несчастных пациентов клиник.
– Редкий психически здоровый преступник отрежет у трупа руку!
– Издержки воспитания и врожденная агрессия – среди здоровых таких больше. Всем специалистам давно ведомо – человек, заболевший психическим недугом, в основе своей остается той же личностью, что был и до болезни. То есть если был преступником, то будет совершать преступления. Если был добряком и гуманистом – то будет спокойно лечиться, пить таблетки, спасать белочек и кошечек и сам будет не опаснее прирученного домашнего животного, – выдал заведующий кафедрой, видимо, давно отрепетированную и выстраданную им речь.
– А вот тут вы заблуждаетесь! – крикнул долговязый ученый муж в сильных очках и с седыми лохмами на голове. – Человек может самообманываться. Из самых гуманных соображений убивать тех, кто, как он считает, должен уронить на Землю астероид. Или выпустить смертельный вирус. Он не хочет насилия. И, идя на него, ломает себя, приносит в жертву на алтарь всеобщего процветания. Он во власти выдуманной реальности и тщательно следует ей.
– Это вы заблуждаетесь, милейший Антон Антонович! – воскликнул раздраженно завкафедрой. – Значит, где-то глубоко внутри, в базовом фундаменте, у него жила врожденная тяга к насилию. И реализовать ее мешало лишь давление общества и воспитание. Которые он просто скинул, выстроив свой мир, где он воспринимает насилие не как запрет, а как священный долг.
– Знаем мы эти ваши теории, которые попахивают буржуазным идеализмом! Нет врожденной тяги к насилию! Есть особенности нервной системы, вроде раздражительности, неспособности держать себя в руках. Но это не врожденная тяга к насилию, а просто слабый тип нервной системы, о которой писал еще великий Павлов.
Тут не выдержал полковник:
– Все это теория. А я объясню, почему народ боится ваших пациентов больше, чем отпетых рецидивистов. Потому что знают – голова ваших пациентов черный ящик. Обычные корысть, злость – это все нам знакомо. А что может сделать псих? Как Догилев – брали мы такого два года назад. Приехал в Москву убивать всех, кто курит сигары, которые, по его мнению, агенты Гитлера и хотят погубить СССР.
– Да, помню такого, – потер руки завкафедрой. – Интересный испытуемый.
– Интересный! Кому? Жертвам? – полковник закипал.
А диспут грозил разгореться с новой силой – его участники распалялись. Но тут начальник Горздрава постучал ладонью по столу:
– Здесь не Академия медицинских наук, уважаемые коллеги. Мы собрались обсудить проблему и наметить меры по стабилизации обстановки. А проблема действительно в последнее время вызывает напряжение среди граждан. Из уст в уста передаются слухи, что руки уже десятками рубят.
– Не так много, – поправил полковник милиции. – Уж точно не десятки.
– Сегодня нам главное – наметить меры профилактики, – продолжил начальник Горздрава.
Началось довольно скучное обсуждение предложений – усилить профилактические меры, госпитализировать больных при малейшем агрессивном поведении. Медикам проверять их совместно с участковыми по адресам проживания. Внедрять новые методики лечения. И прочее, прочее, прочее.
Потом объявили перерыв на пятнадцать минут.
В фойе я столкнулся с заведующим третьим отделением больницы имени Кандинского.
– О, рад вас видеть. Будете выступать? – спросил я, с улыбкой пожимая его руку.
– Да вроде не собирался, – ответил Трифонов, тоже приветливо улыбаясь. – Да и зачем?
– Как же! Вы гвоздь программы. Это ваши подопечные запугали весь город.
– Которых вы не можете найти, – язвительно продолжил он. – А вообще это просто случайность. Любая больница, любой из лечащих врачей не застрахован от такого… Кстати, как движется дело с розыском моих подопечных? Вопрос не праздный. Я и мои коллеги ощущаем себя под угрозой.
– Хоронятся где-то. Достаточно надежно и изобретательно.
– Душевнобольные вообще бывают невероятно изобретательны в рамках своего бреда. Порой переигрывают здоровых людей с огромной форой. У обычного человека голова занята множеством дел и проблем. А сумасшедший сконцентрирован весь только на одном – на предмете бреда, – отдан этому полностью. Потому с ними так трудно бороться.
– Ищем. Неустанно, наступательно. Но в каждую щель не залезешь. Надо их как-то выманить. Только вот как? Хотел у вас совета спросить.
– Советы, советы… Я готов вас консультировать, конечно. Но и взамен попрошу подумать о мерах безопасности. Вон мой добрый коллега Заботкин. Насколько знаю, тоже консультировал вас. И доконсультировался. – Трифонов с прищуром, напряженно посмотрел на меня. – Скажите прямо, это они его убили?
– Работаем над этим. Но выводы пока делать рано.
– Как бы не стало поздно, – скривился Трифонов.
– Кстати, по поводу Заботкина. От него осталось много записей, которые вызывают вопросы. Не могли бы посмотреть их? Может, они нам что-то прояснят.
– Что за записи? – оживился психиатр.
– Ну, блокноты с его личными и научными заметками. Еще кожаная тетрадь с каракулями.
– С какими каракулями? – Трифонов невольно подался вперед.
– Да кто разберет. Там часть по-немецки написана – какие-то религиозные бредни про свободу и закабаление. А другая часть – так вообще не пойми что. На первой странице выведено «ВС. Врач милостью божьей и естествоиспытатель». Знать бы, кто этот ВС.
Трифонов произнес задумчиво:
– Занятно. А эта тетрадь у вас?
– У меня. К делу ее приобщать смысла нет.
– Можете показать?
– Запросто.
– Тут такая запарка, совершенно дикая. А этот разговор стоит, чтобы на него потратить побольше времени… Давайте завтра, у нас, в Кандинском.
– Годится, – недолго думая, я согласился.
– Созвонимся
