— А заготовленные мною документы я все-таки сохраню. Спрятала их в надежном месте. На тот случай, когда и в Германии нас, «влас-совцев», — это свое «влас-совцев» она произнесла, как что-то убийственно презренное, — начнут выстреливать точно так же, как выстреливают в России… По всей Европе флажками обставят, как волков в степи. И оружие в трех тайниках, вместе с кое-каким золотишком, там, в России, припрятала. Кто знает, а вдруг пригодится. Я подробно опишу места расположения тайников и передам это описание тебе. На тот случай, если самой мне до конца войны дожить не случится, или же пути наши разойдутся.
— Предусмотрительно, — признал командарм. — И по-своему щедро.
— Жизнью, войной, по обе стороны фронта, ученая. Такая наука зря не пропадает. Не провожай меня. Где там твой капитан, душа его навыворот?!
— Капитан! — тотчас же позвал Власов.
— Здесь я, господин генерал, — почти мгновенно возник на пороге Штрик-Штрикфельдт.
— Проведите лейтенанта к машине и проследите, чтобы ее тотчас же отправили, но чтобы так: в стремени, да на рыс-сях.
— Как и доставили сюда, — зачем-то уточнил капитан. — В сопровождении двух эсэсовских унтер-офицеров.
— Даже? — ненаигранно удивился Власов. — Генеральский эскорт. Надеюсь, они обеспечат вашу безопасность, лейтенант?
— Не волнуйтесь, господин генерал-полковник, — сделала Мария ударение на второй части его звания, — в Германии обо мне заботятся куда аристократичнее, нежели в России[76], — насмешливо добавила она, давая понять, что в жизни ее изменилось не только то, что одного генерала она умудрилась променять на другого. Вместе с генералом изменились и страна, народ, культура.
Да, это действительно была уже совершенно не та женщина, с которой он блуждал когда-то по волховским лесам и которую однажды, не столько в порыве любви, сколько отчаяния, брал в каком-то заброшенном окопчике буквально на виду у проходивших мимо — метрах в пятидесяти, по ту сторону кустарника, — немцев. Возможно, даже из ярости. Прощаясь с жизнью.
А еще — это совершенно не та женщина, которая, всякий раз рискуя жизнью, словно волчица, добывала для него пропитание, рыская по окрестным, простреливаемым немцами, окруженцами и сельскими отрядами самообороны селам…
«А ведь Хейди прекрасно понимала, что сегодня перед тобой предстанет уже совершенно иная Мария „Форонофа”, — вдруг открыл для себя Власов. — Знала Биленберг о зафронтовых вояжах Марии за линию фронта, о наградах, добытых вовсе не тем, чем очень часто добывали их себе походно-полевые жены многих комбатов и комдивов. О ее эсэсовском генерале знала… Поэтому и свела нас только для того, чтобы… окончательно развести. При этом была уверена, что совершенно ничем не рискует».
* * *
Оставшись в одиночестве, генерал один за другим опустошил два бокала вина, и, почувствовав, что основательно пьянеет, решил: теперь он может предстать и перед Хейди Биленберг.
— Простите, капитан, — покаялся он, вновь увидев в прихожей Штрик-Штрикфельдта. — Я ведь не знал, что вы давно успели предупредить Хейди о существовании Вороновой.
— Только потому, что меня попросили подготовить фрау Биленберг к восприятию этой информации, которая, так или иначе, дошла бы до нее.
— Не спрашиваю, кто именно попросил вас об этом.
— Имя этого человека лучше не выяснять.
«Значит, речь идет о Гиммлере», — догадался командарм. — Из знакомых Биленберг только он знал о существовании поварихи Вороновой, и только он мог попросить, а точнее, приказать Штрик-Штрикфельдту подготовить ревнивую Хейди к появлению соперницы.
— Считайте, что вы, капитан, поступили правильно.
— Будь я чуть набожнее — перекрестился бы. Я-то как раз боялся, что этим своим предупреждением подставляю вас. Когда мужчина оказывается между двумя женщинами, это пострашнее, чем на передовой, на голой равнине, под перекрестным огнем.
— Но я-то прошу прощения не потому, что вы — германский офицер, а потому…
— …Что это сделано было деликатно и по-мужски, — примирительно довершил Штрик-Штрикфельдт. — Кстати, нам, господин генерал, тоже пора уезжать.
Власов непонимающе уставился на капитана, пытаясь понять, о чем идет речь.
— Почему вы считаете, что пора? И куда мы должны уезжать?
— Париж нас пока не ждет, поэтому придется обойтись Дабендорфом. Дня на три-четыре, не больше. Впрочем, кто способен предсказать, как там все сложится.
— Только не убеждайте меня, что не знали об этом задолго до появления здесь Вороновой.
— Не хотелось портить вам свидание, господин генерал.
— Что тоже по-мужски.
— Отъезжаем через двадцать минут. Иначе не успеем к поезду. Машина уже ждет нас. Я помогу перенести вещи.
— Но не могу же я покинуть это богоугодное заведение, не попрощавшись с Хейди.
Капитан задумчиво и сугубо по-русски почесал затылок.
— Может, в данной ситуации будет лучше — не попрощавшись? Взять и уехать, а потом позвонить, написать. Пригласить в Дабендорф. Две женщины в течение получаса — это, извините, господин генерал, и вне постели тяжеловато.
— Так-то оно так, но потом это уже будет совершенно иной разговор. Поэтому лучше сейчас.
— Как минимум десять минут у вас еще найдется, — пожал плечами Штрик-Штрикфельдт. — Но задерживаться не стоит.
— В Дабендорфе что-то произошло? Или, может, в Берлине? По-моему, вы нервничаете, капитан.
— Нервничаю не я, а известный вам абверовский генерал Гелен.
— Он-то с какой стати? Теперь мы — вооруженная сила, и наша боеспособность…
— Простите, господин генерал, однако генерал Гелен уже неоднократно выражал неудовольствие вашим длительным отсутствием в штабе РОА и частыми поездками в эту хранимую Богом долину. И точно так же неоднократно Гелен требовал от меня объяснений по этому поводу.
— Почему же вы молчали, в стремени, да на рыс-сях?!
— Думал, что он отвлечется на другие проблемы и на какое-то время забудет о нас с вами.
— И никуда он не денется, отвлечется. Но это тоже так, конфиденциально, — процедил Власов и решительно направился к двери, намереваясь тотчас же поговорить с Хейди.
Марию Воронову он уже потерял. Будет страшно, если в один и тот же день потеряет и другую женщину, которую здесь, в Германии, никакая другая ему не заменит. Поскольку такая замена попросту невозможна.
Уже выйдя во двор, Власов с удивлением обнаружил, что Мария все еще не уехала: она стояла у машины, опираясь рукой о капот, а по обе стороны от нее, словно изваяния, застыли — с автоматами наперевес — рослые эсэсовцы.
«Ждала, когда ты выйдешь, чтобы еще раз попрощаться, — истолковал это ее ожидание Власов. — Может, стоит подойти и еще раз предложить перевестись в РОА? Или, наоборот, поблагодарить, что она не согласилась переходить в твою армию, спасая тебя от ревности Хейди?»
И был крайне удивлен, что Мария не окликнула его, не помахала рукой. Едва завидев генерала, она демонстративно отвернулась, молча села в машину и уехала.
— Как считаете, капитан, возможно, у нее была какая-то просьба, с которой так и не решилась обратиться?
— По-моему, она поняла, что идете не к ней, — с хитринкой в голосе прокомментировал Штрик-Штрикфельдт.
— Но зачем-то она меня ждала.
— Только для того, господин генерал, чтобы убедиться, что вы идете не к ней.
— Проверить свою женскую интуицию?
— Скорее убедиться, что в состоянии окончательно порвать с вами.
Лилия взглянула на часы и демонстративно зевнула, показывая, что и так слишком задержалась в гостях. Юлишу эти ее «знаки неприличия» сразу же повергли в беспокойство.
— Вы могли бы остаться на ночь, госпожа Фройнштаг. Уверяю: здесь вам было бы не хуже, чем в номерах «Берлина».
— Я останусь лишь на то время, которое понадобится вам, чтобы высказать, наконец, то, ради чего стремились встретиться со мной.
— И все же мы могли бы провести ночь в этом особнячке. Если пожелаете, то и в обществе мужчин.
— Нетерпеливо поджидающих нас вон за той узенькой черной дверью, «охраняемой» рыцарем в доспехах?
— За какой дверью? — чуть ли не подхватилась фон Шемберг. — Там никого нет. Можете подойти и убедиться…
Однако для того, чтобы убедиться в присутствии там некоего соглядатая, подниматься вовсе не понадобилось. Лилия прекрасно слышала шаги удаляющегося человека. Однако изобличать баронессу во лжи не стала.
— Вот видите… — как-то неопределенно завершила она этот диалог. — Оказывается, и за той дверью тоже никого нет. А сколько подобных дверей вам еще придется преодолеть, прежде чем вы достигнете трона. Поэтому я жду, будущая первая леди Венгрии, жду…
Баронесса сделала несколько жадных глотков, однако поставить бокал на стол так и не решилась. Никто не считал ее законченной алкоголичкой, но даже для сотрудников местного гестапо уже давно не являлось секретом, что время от времени эта экзальтированная особа позволяет себе так кутнуть в обществе двух-трех мужчин, что очередная молва по поводу ее загула бурлит потом по околопартийным особнякам и пивнушкам две-три недели подряд.
