– сразу за ним начиналась пустыня, одинаково навевавшая тоску и зимой, и летом.
Когда Шварц с Андреем зашли в «бунгало одинокого азербайджанца», то даже растерялись – нет, они и сами не были абсолютными чистюлями и педантами, но такого чудовищного, застарелого и омерзительного срача в доме им видеть еще не приходилось. Перед переводом из Триполи в Азизию Гусейнов отправил домой жену с двумя детьми, а делать уборку самому ему, видимо, не позволяли гордость и достоинство восточного мужчины. Ребята зашли без стука, и Фикрет предстал перед ними во всем великолепии – расслабив волосатое брюхо, он лежал на кровати, запустив руку в просторные семейные трусы, и что-то там почесывал. Другой одежды, кроме этих сиреневых трусов в зеленый горошек, на старшем лейтенанте не было.
– Здорово, Фикрет! – сказал Шварц, останавливаясь посреди узкой комнаты, изначально служившей, видимо, неким подобием гостиной. – Ну и зарос же ты говном, братец… У тебя тут скоро холера заведется…
– Вай! – воскликнул Гусейнов, настолько растерявшись, что даже не вынул руку из трусов – Ты кто?
– Хуй в пальто, – вежливо ответил ему Вихренко, безрезультатно выискивая место, где бы присесть: везде валялись какие-то носки, штаны, кальсоны и полотенца. – Глаза разуй, не узнаешь, что ли?
– Сережа? Какие люди!. – Лицо Фикрета расплылось в улыбке, он соскочил с кровати и, вынув наконец руку из семейников, попытался протянуть ее Шварцу. Вихренко пожимать ее не стал; брезгливо сморщив нос, он обернулся к Обнорскому и покачал головой:
– Вот за что я черножопых не люблю – они сначала яйца чешут, а потом той же рукой с тобой поздороваться хотят…
Улыбка на лице Гусейнова начала угасать, он с тревогой переводил взгляд с Андрея на Шварца и нервно одергивал трусы.
– Вот что, красавец, у нас к тебе дело небольшое. Референт наш, Пал Сергеич, просил передать тебе кое-что…
– Мне? – удивленно спросил Фикрет.
– Тебе, дорогой, тебе…
– А что хотел?
Вместо ответа Шварц коротко ударил Гусейнова кулаком в живот, азербайджанец хрюкнул, согнулся и сел толстым задом прямо на грязный пол. Сергей, пока он приходил в себя, скинул с оранжевого пластикового стула какие-то тряпки, поставил его посреди комнаты и уселся, закинув ногу на ногу. Обнорский, с интересом наблюдая всю эту сцену, по-прежнему стоял, привалившись плечом к дверному косяку. Фикрет между тем потихоньку отдышался и начал подниматься с пола:
– Ты что делаешь, би-илять?!
Вихренко, почти не привстав со стула, пнул Гусейнова ногой, и тот снова упал на пол, бормоча что-то по-азербайджански.
– Так вот, дорогой. Во-первых, я тебе не блядь, еще раз вякнешь что-нибудь подобное – уши оторву и в жопу тебе засуну. А во-вторых, ты чужие деньги не возвращаешь, а это нехорошо. Ты их нам отдай – и живи спокойно, чеши себе яйца дальше. Баги?
– Какие деньги? – У Фикрета, казалось, разом прошла вся боль, и он подскочил с пола, как мячик. – Нет, какие деньги, а?..
– Те, что ты подполковнику Старостину задолжал, ублюдок. Три тонны баксов. Память отшибло, ара ты наш?
– Какой такой Старостин-Маростин? – заблажил Гусейнов, тараща глаза и брызгая слюной. – Это неправда, клянусь! Какие деньги?!
Шварц вздохнул и, встав, толкнул Фикрета на кровать:
– Значит, так. Слушай меня внимательно, козел. Сейчас мы в твоем свинарнике сделаем шмон – дай Бог, чтобы деньги нашлись. Если нет – через неделю тебя в Ливии уже не будет. Но до своего Азербайджана ты не доедешь, это я тебе обещаю. В Шереметьеве тебя встретят. Дурашка, у тебя же счет валютный во Внешэкономбанке лежит, ты же туда в жизни не попадешь… Ильяса помнишь?.. Ну вот, молодец, помнишь… А у него на Чкаловской 103, все схвачено-взлохмачено. Так что, черножопик, деньги ты все равно отдашь, только если придется в Москве людей напрягать – это будет уже не три тонны, а намного больше. Уловил, ыфиш кырд? 104
Гусейнов молча смотрел на Вихренко, выкатив глаза, и тяжело дышал.
– Тупой, – констатировал Шварц и обернулся к Обнорскому: – Ладно, Андрюха, давай начинать. Ты пойдешь по правой стене, я – по левой. Жаль, что резиновых перчаток не захватили, кто же знал, что в таком гадючнике рыться придется…
Не обращая внимания на Фикрета, как если бы его вовсе не было в комнате, ребята хотели было приступить к обыску, но тут Гусейнов резво соскочил с кровати и, что-то бормоча, полез в одежный шкаф, скрывшись в нем почти целиком – снаружи осталась только обтянутая трусами задница. В шкафу Фикрет ковырялся минут пять, время от времени смешно чихая от пыли. Наконец он вылез из шкафа, сжимая в руке пухлую пачку зеленых купюр разного достоинства.
– Я отдам, – с трагическими нотками в голосе сказал азербайджанец. – Но это дикая ошибка.
– Бывает, – равнодушно ответил Шварц, вынимая из его руки пачку долларов и начиная ее пересчитывать. Долларов оказалось две тысячи восемьсот двадцать, и Фикрету пришлось снова залезать в шкаф, подрыгивая жирными ляжками…
– Ну вот и умница, – сказал Вихренко, убирая наконец искомую сумму в карман. – Я тэбэ пачти лублу. Такой попка – вай-вах! – Сергей двинулся к выходу, но потом обернулся и добавил: – Да, вот еще что… У вас тут чай, говорят, дешевый… Ты пришли Пал Сергеичу коробку цейлонского… И живи дальше – тихо и честно. И все у тебя будет хорошо.
– Какой дешевый?! – заблажил было снова Фикрет, но Шварц взглянул на него холодно, и азербайджанец утих.
– Для тебя, Фикрет Пидерасович, – он дешевый… Ты вообще дешево отделался, сучара. Помни мою доброту. Мою и Пал Сергеича. Пошли, Андрюха.
Обнорский, который за все время «дойки» Гусейнова не произнес ни слова, кашлянул и мотнул головой:
– Ты, Серега, иди к машине, а я еще парой слов наедине с этим урюком перекинусь. Мне с него еще кой-что получить надо – человек один хороший попросил. Я быстренько…
Шварц недоуменно вскинул брови, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и молча вышел из трейлера. Андрей выглянул в окно – Сергей широкими шагами двигался к воротам советского городка. Обнорский задернул занавеску и обернулся к Гусейнову, мрачно сидевшему на кровати:
– У меня к тебе, мил человек, еще один привет имеется.
Фикрет нервно заерзал на кровати и злобно сверкнул черными глазками:
– Какой еще привет? Нет денег больше, клянусь! Последние отдал…
Андрей достал сигарету, закурил, стряхивая пепел прямо на пол, и долго ничего не говорил. Потом он подошел к Гусейнову поближе и заглянул ему в глаза:
– От Ильи Новоселова тебе привет. Помнишь такого? А про то, как бабами нашими торговал, не забыл еще?
У
