свой порок? Но она могла сделать вид, что это произошло случайно. Баста! Женская психология — это такие дебри!.. Обедаем и отправляемся на квартиру Павловой, ордер у меня.
Понятые, соседи-пенсионеры, сидели рядышком на диване тихо, как мышки, лишь испуганно переводили взгляд с одного мужчины постарше на другого помоложе. Павлова жила в однокомнатной квартире, скудно обставленной, но чисто прибранной и уютной, хотя за три дня кое-где появилась пыль. Единственной вещью, представляющей интерес для обыска, был старый однотумбовый письменный стол. Поив нем ничего особенного не обнаружилось. Пара пустых конвертов, школьная тетрадь, стержневая ручка — в верхнем ящике стола. Сбоку в коробке из-под лекарств стопка квитанций за квартплату.
— Похоже, эта женщина вела затворническую жизнь. Зачем она устроилась в этот бордель? — вслух высказался Горшков.
— Евгений Алексеич, вот паспорт и трудовая книжка, — как фокусник, Сеня извлек документы из бельевого ящика в шифоньере.
— Ну-ка, что мы здесь имеем… — Горшков перелистал паспорт. — Ба, да Маргарита Сергеевна, оказывается, замужем — за Орловым Вадимом Петровичем. Интересный факт! Но, по-видимому, он здесь не проживает. Разъехались, а развод не оформили. Сплошь и рядом подобные нарушения, сколько лишних хлопот для милиции! — посетовал он. — Ну а что трудовая? Та-ак, интересно. Последняя запись гласит: уволена по собственному желанию. Десять лет назад. На что же она жила? На какие средства? Если в Доме свиданий всего с пол года…
— А где она работала раньше? — полюбопытствовал Дроздов.
— Телефонисткой на междугороднем узле связи.
Кольцо, как тщательно ни искали, не нашли. Других украшений не обнаружили.
— У телефонистки — и вдруг старинное кольцо. Откуда? Не иначе, подарок, — заключил Горшков, заканчивая протокол осмотра квартиры покойной Павловой.
— Смотрите-ка, что я нашел, — Дроздов протягивал книгу, которую он обнаружил под матрасом в изголовье постели.
— Библиотечная. Это уже кое-что. К тому же — просрочена. А это что?
Он потряс книгу, и из нее выпал кусок картона, обернутый папиросной бумагой. Сеня наклонился, поднял предмет с пола и передал Горшкову.
— Фотография.
— И где берут люди папиросную бумагу? Ее уже сто лет нет в продаже, — Горшков аккуратно развернул обертку.
На изрядно пожелтевшей фотографии был запечатлен молодой солдат в форме десантных войск. Приятное лицо с волевым подбородком, прямым носом, твердо сжатым ртом. Глаза смотрели цепко и чуть настороженно из-под густых коротких бровей. «Крутой парень», — подумал Горшков и перевернул фото.
— Моей единственной. Преданный пес Атос, — .прочел он вслух. — Это явно не супруг. Фото из далекого прошлого, из прекрасной юности скорее всего. Атос… Не Антон ли?
— Это было бы потрясающе! — ухмыльнулся Сеня.
Понятые расписались, осмотр был закончен, и группа в составе двух человек разошлась по домам.
* * *
В библиотеку Горшков решил сходить сам лично. Дроздову поручил заняться прошлым Павловой. Задание не на один день. Ну, и линия Грозного — последнего свидетеля — тоже осталась за Сеней. Павлову никто не разыскивал, во всяком случае, в милицию не обращались. Близких могло и не быть, а вот как супруг? Поддерживали они отношения или расстались врагами? Может, следствие и не велось бы столь тщательно, со сбором обширной информации о прошлом покойной, если бы не было сомнений в том, что она покончила с собой по доброй воле. Да и причину узнать было крайне необходимо. Если кто-то довел ее до самоубийства, то он или она должны понести наказание, предусмотренное законом.
Он вошел в небольшую комнату с несколькими столами. Лишь за одним из них сидела девушка и читала. Подошел к перегородке. Со стула поднялась высокая стройная женщина в вязаном свитере и темной облегающей бедра юбке. Бросилась в глаза лохматая копна коротко подстриженных белых волос. Лицо казалось размером с детскую головку: белесые ресницы, белесые бровки, слегка вздернутый носик и прорезь бледно-розового рта. Оно сильно кого-то напоминало.
— Что вам угодно? — спросила библиотекарь.
Горшков предъявил удостоверение. Женщина внимательно изучила его, сверила фото с оригиналом.
— Не могли бы мы где-нибудь побеседовать, чтобы вас не отвлекали?
— Оля! — сразу негромко позвала она.
Из-за стеллажей с книгами вышла совсем юная девушка. — Посиди здесь. Пройдемте! — пригласила библиотекарь. Они прошли за стеллажи, где оказались стол и два стула. На столе красовался самовар, чайник для заварки и два тонких стакана в подстаканниках. Они сели.
— Разрешите узнать, как ваши имя, отчество, фамилия?
— Христина Яновна Ургант.
«Бог ты мой, вот это номер!» — Горшков на мгновенье растерялся и промямлил несуразное.
— Так вы, значит, библиотекарь?
— А вы ожидали кого-то другого вместо меня? — Она прямо и приветливо смотрела ему в лицо.
— Нет, нет, я так и понял, — выкрутился он.
— Какое же дело привело вас ко мне?
Горшков расстегнул папку, достал книгу, протянул ее женщине.
— Эта книга из вашей библиотеки?
Даже не взглянув на оборот обложки, она утвердительно кивнула и сразу спросила: — А почему она оказалась у вас?
— Вы даже помните, у кого она была на руках? — удивился Горшков.
— Я сама рекомендовала эту книгу Маргарите Сергеевне Павловой, одной из моих постоянных читательниц. Она быстро читает и часто бывает здесь. Иногда просматривает журналы…
— Простите, а не могли бы вы вкратце передать содержание этой книги? «Нетерпение сердца», автор Цвейг, да?
— Я могу сказать в двух словах: книга о трагической любви.
— Спасибо. Скажите, Христина Яновна, а вы не были подругами с Павловой?
— Ну, я так не сказала бы. Иногда мы разговаривали, в основном, о прочитанном.
— А о личной жизни Павлова вам ничего не говорила? Как женщина женщине?
— Мы не были настолько близки. Простите, а почему вы о ней расспрашиваете? Ее что, забрали? Никогда бы не подумала, что такая милая деликатная женщина может иметь отношение к милиции, — будто упрекая Павлову, сказала библиотекарь.
— Милиция, по-вашему, только забирает? Вы же образованный человек! — изрек Горшков упрек встречный.
— Тогда тем более непонятно. О личной жизни можно спросить лично, не так ли?
— Так-то оно так, но бывают обстоятельства, когда лучше расспросить родных и знакомых. Павлова часто задерживала книги?
— Никогда. Наоборот — возвращала раньше, — с уверенностью ответила Христина Яновна.
— Эта книга просрочена на месяц. Как прикажете это понимать? — спросил Горшков.
— Неужели? — Она открыла обложку, посмотрела на формуляр. — Действительно странно, правда? Я только что сказала «никогда» и сразу попалась, — она слегка раздвинула прорезь рта, что, по-видимому, означало улыбку. — Вероятно, она приболела. Да, кстати, может, она и сейчас в больнице? Несчастный случай? Машина сбила? — вдруг застрочила она, как пулемет, резко выталкивая фразы.
Горшков слушал ее отрывистую нервную речь, видел слегка подрагивающие пальцы, сжимавшие книгу, и мысли его бежали наперегонки: «Все было спокойно, пока речь
