тряпками, а в руке он держал деревянную лошадку.
Одарив Алонсо щербатой улыбкой и не говоря ни слова, мальчик протянул ему луковицу. Алонсо снял шляпу, поклонился в знак благодарности и принял подарок, как вдруг за его спиной раздался знакомый голос, и в его жилах застыла кровь.
– Эй, Антонио, какого черта ты раздаешь нашу еду кому попало?
От ужаса Алонсо позабыл о том, что его лицо не прикрыто. Моля Бога о том, чтобы это оказалось ошибкой, он медленно повернулся и в следующий миг убедился в том, что небо решило сыграть с ним очередную злую шутку: никакой ошибки не было. Голос принадлежал Хуану де ла Калье, однокласснику и противнику, который вечно втягивал его в потасовки.
Сначала Хуан не узнал его, но, присмотревшись, удивленно поднял брови. Беззаботный щеголь, которого он так любил дразнить, исчез. Рост остался прежним, зато в ширину он явно уменьшился. Грязные локоны ниспадали на лоб, спутанные пряди спускались до плеч, лицо осунулось, некогда румяные скулы заострились. Губы, прежде растянутые в улыбке, кривились в угрюмой гримасе, зрачки блестели в глубине запавших глаз; ярко-зеленые, те светились не радостью, как раньше, а печалью, гневом и тревогой.
– Ну и ну! – насмешливо воскликнул Хуан. – Неужто великолепный Алонсо Кастро вздумал путешествовать по миру обездоленных? Добро пожаловать в наши пенаты, сеньор дон.
Он согнулся в театральном поклоне. Антонио, чуждый язвительности, с восторгом последовал его примеру.
– Вы стали известной особой, – продолжил Хуан. – В частности, я знаю нескольких духовных лиц, которые мечтают растолковать вам начала христианской веры.
Алонсо не ответил, изо всех сил приказывая ногам прийти в движение и унести его прочь. Однако те будто примерзли к снегу и не слушались.
Хуан готовился выдать очередную остроту, когда Антонио с помощью гримас и знаков, сменявших друг друга с головокружительной скоростью, поведал ему о том, что произошло на Пласа-Майор. Расшифровав послание, Хуан по-новому взглянул на бывшего одноклассника. Скрывавшийся от инквизиции Алонсо сильно рисковал, помогая незнакомому воришке, и подобное благородство искренне его восхитило.
– Коротышка утверждает, что вы спасли его от озверевшего торговца, – заявил он совсем другим тоном.
– Боюсь, он преувеличивает, – возразил Алонсо. – Я действительно подставил ногу, и верзила грохнулся наземь, но малыш улепетывал, как заяц. Даже если бы я ничего не сделал, он бы все равно ушел.
– По-моему, даже если бы вы ничего не сделали, верзила все равно бы грохнулся наземь, – пошутил Хуан. – Ваши сапожища так огромны, что вы могли бы опрокинуть целый вражеский батальон.
Алонсо озадаченно покосился на него. Он ожидал, что Хуан продолжит насмехаться, а то и предупредит альгвасилов, тот же рассыпался в любезностях.
– Я снял их с мертвеца исполинского роста, – объяснил он. – Сначала мне приходилось делать гигантские шаги, а потом я привык.
– Вы в самом деле стянули их с трупа? Черт побери! Я делаю вывод, что в последнее время вы освоили не только Голиафовы шаги, но и кое-что еще.
– Возможно, – проворчал Алонсо.
– Добро пожаловать в уличный университет, – заявил Хуан беззаботным тоном, не испытывая, видимо, желания обращаться к властям. – Он дает великолепные уроки. Суровые, но в высшей степени наглядные.
– Почему мальчик не разговаривает? – Алонсо осторожно беседовал с Хуаном, пытаясь разгадать его подлинные намерения. – Он что, немой?
– Немой, осиротевший и слабый на голову. Если жить среди бархата и шелков, эти недостатки не обещают благополучного будущего, а для нашего брата все еще хуже. Поэтому я забочусь о нем и делаю для него все возможное. Харчей у нас кот наплакал, и мы таскаем все, что подвернется под руку. Да, Библия не благословляет такие методы, но что поделаешь. Судя по вашим тощим телесам, вы уже знакомы с наименее сострадательным преподавателем нашего почтенного университета под звездным пологом: его милостью Голодом.
– Да, мы с ним на короткой ноге. Он безжалостен и нехорош собой.
– Его никто не любит, зато все слушаются, а когда он в ударе, то не щадит даже мертвецов. Да что я вам рассказываю, если, взяв несколько уроков у его милости, вы завладели пожитками мертвого кабальеро?
– Благодаря им я до сих пор держусь на ногах, однако не испытываю никакой гордости по этому поводу. А вот вам есть чем гордиться. Забота о беспомощном ребенке делает вам честь. От дона Мартина я узнал, что вы защищаете двоих сирот, а теперь убедился в правдивости этой истории.
– Что за болтун наш дедуля! – воскликнул Хуан, покраснев. – С какой стати он потрошит мои кишки перед кем попало? Пресвятая Дева! Как спокойно мне живется с тех пор, как я избавился от его занудства и мании всюду совать свой нос!
– Избавились? Что вы имеете в виду? Вы бросили школу?
– Еще бы! У меня голова раскалывалась от такого количества цифр и букв. Я ходил туда только для того, чтобы доставить ему удовольствие, но старый болтун читал мне больше проповедей, чем Христос апостолам. А еще я надеялся, что когда-нибудь он разрешит мне воспользоваться линейкой, и, кроме того, меня забавляло, как вы выпендриваетесь. Когда же я сообразил, что до линейки дело так и не дойдет, а вы пропали, смысла ходить туда больше не было. Скука одолела меня, и я бросил это дело.
Алонсо нахмурился. Похоже, Хуан говорил искренне, но это новое приятельство его настораживало. Что замышляет Хуан? Втереться к нему в доверие, а затем предать? Понимая, что любой промах повлечет за собой тюремное заключение, а в конечном счете гибель семьи Кастро, он решил выложить все напрямую:
– Хватит ходить вокруг да около, Хуан. Я пропал, потому что монахи начали проявлять интерес к моей особе, а поскольку их учение меня не интересует, я предпочитаю держаться от них подальше. А посему, прежде чем мы продолжим наш приятный разговор, скажите откровенно: вы собираетесь меня выдать?
– Вовсе нет, – твердо ответил другой. – Мой щегол ни разу не чирикнет.
– Чем же объясняется ваше расположение? В школе вы только и делали, что чинили мне козни, и полагаю, за ее пределами вряд ли что-то изменится.
– Так было в безобидной школе и под присмотром учителя, мягкого, как айва. Однако Святая Мать-Церковь и ее прелаты кажутся мне куда менее добросердечными. У меня нет привычки добивать ближнего, попавшего в беду. Даже если этот ближний – накрахмаленный херувим.
– Если вы думаете, что я запутаюсь в паутине вашей необъяснимой любезности и ослаблю свою бдительность, вы ошибаетесь. Уличный университет научил меня не только грабить покойников, но и уносить ноги, почувствовав угрозу, и, даю слово, я сделаю это так быстро, что монах перекреститься
