я не знала. Ему было чуть за двадцать, волосы взлохмачены, вид дерзкий. Его бейджик сообщал миру, что он – Ленц. Ложь далась легко.
– У нас запланирована встреча в восемь тридцать.
Ленц защелкал по клавиатуре.
– Что-то не вижу.
Я про себя поблагодарила его за подтверждение того, что Комсток еще здесь, а потом посмотрела на него так, что он понял – это не моя проблема. Он нахмурился, но махнул мне рукой в ответ:
– Двести семнадцатый кабинет.
И вот так я скатилась с вершины холма в канаву. Двести семнадцатый – это бывший кабинет Барта, лучший в округе. Лучше бы Ленц выбил мне зубы.
– Спасибо. – Я направилась к лестнице. Здесь пахло именно так, как я запомнила, и все это место по-прежнему ощущалось до боли родным. Мое сердце десять лет билось в такт его звукам: звону лифта, возмущенному вою обнаруживших, что кто-то допил весь кофе и не заварил новый, прозвищам, шуткам.
Я шла, опустив голову и глядя себе под ноги, когда поняла, что именно так и перемещалась по участку после смерти Барта. Эта мысль заставила меня поднять глаза и нацелить их, как лазерные лучи. К моему удивлению, ни один человек на первом этаже даже не взглянул в мою сторону. На втором кто-то из знакомых с любопытством на меня посмотрел, но эти взгляды меня не унижали. Ввиду высокой текучести кадров офицеры перемещались по пяти участкам Миннеаполиса в поисках повышения, поэтому появилось много новых лиц, но дело было не только в этом.
Дело было еще и в том, что мнение полицейских обо мне больше не имело для меня такого значения, как раньше.
Взгляни страхам в лицо, и они исчезнут.
Еще одна фразочка, вышитая на подушке из магазина, где продают свечи за пятьдесят долларов с запахом влажных салфеток по десять центов.
Я постучала в дверь.
– Да? – хмуро откликнулся Комсток. Я открыла дверь и зашла.
Стол был тот же. Стол Барта. На миг пол покачнулся, но я устояла.
– Детектив Комсток, я просто хотела вам сообщить, что мы в Бюро решили возобновить работу над делом о Похищенных. Меня назначили руководителем команды.
Он оторвался от компьютера. Сперва я подумала, что его лицо только кажется мне серым в отражении экрана, но оно в самом деле приобрело такой цвет. Работа его измучила. Он снял бифокальные очки, потер переносицу.
– Что ж, сегодня не мой счастливый день.
Я ничем не выдала, как сильно у меня скрутило живот. Наивно было полагать, что он проявит хоть какое-то уважение, хотя это ему ничего не стоило.
Он надвинул очки обратно.
– Давай проясним вот что. Новое дело берем на себя я и полиция Миннеаполиса. Старым, так и быть, занимайся ты. Сиди в своей норе, и никто тебя не тронет. Идет?
Что я должна была ответить? Да, сэр? Черта с два. Дело было не в моем эго – хотя, может быть, и в моем эго тоже. Дело было в том, что Комсток никогда не ценил откровенные поцелуи в задницу. По крайней мере, делал вид, что не ценит. Для него важно было другое.
Оставить след.
Так что я обнажила горло.
– Я впервые в роли руководителя, – произнесла я, глядя на его руки, а не в лицо. – Я не могу все испортить. Это все, что меня волнует. Если признание, которое вы получите за раскрытие вашего дела, поможет мне с моим, то так и быть. – Я откашлялась. – Я услышала ваши слова левым ухом и отвечаю вам раньше, чем они добрались до правого.
Его голос был низким и опасным.
– Это на тебя не похоже.
– Смерть Барта меня изменила.
Тогда я всей душой ненавидела Комстока за то, что он вынудил меня произнести вслух самое правдивое, что я знала. Но при мысли о тех трех маленьких девочках в лесу я постаралась сохранить нейтральное выражение лица.
– Ваше дело – разбираться с убийством. Моя задача – предоставить вам любую информацию, которая поможет вам отправиться в восьмидесятый год. Чтобы сказать вам об этом лично, я сюда и пришла. Ну так что, новый старт? – Я наклонилась вперед и протянула руку. Какое-то время Комсток смотрел на нее, а потом вновь повернулся к компьютеру.
– Рад, что мы поняли друг друга. Закрой за собой дверь.
Я провела кончиками пальцев по ладони, всем сердцем желая сбить эти бифокальные очки с его обрюзгшего серого лица, и повернулась к двери. Он пробормотал мне в спину:
– Ты всегда была здесь чужой.
В глазах у меня защипало. Он озвучил мой худший страх. Оказывается, все это время я себя обманывала. Для меня имело значение, что люди обо мне думают. Очень большое значение. Я не вписалась ни в ферму Фрэнка, ни сюда.
Моя рука сама захлопнула дверь, а ноги понесли меня прочь отсюда. Я хотела выйти на улицу, но зачем-то поплелась к стене с фотографиями, не обращая внимания на то, какая вокруг внезапно воцарилась тишина. Я не могла поднять глаз, потому что если бы посмотрела на кого-то, слова Комстока воплотились бы, стали бы четким прописанным фактом. Ты всегда была здесь чужой.
Но если бы я постаралась не думать о них и не видеть правды, отраженной в глазах людей, которых я считала коллегами, если не друзьями, тогда я, может быть, смогла бы забыть о том, что он сказал.
На стене висели фотографии детективов по расследованию убийств, прославивших, а порой ославивших родной участок. Двенадцать на восемнадцать сантиметров, выстроены в хронологическом порядке. Моя торчала где-то справа, и если ее не сняли, то, наверное, что-нибудь подрисовали. Я не стала уточнять, что именно. Я застыла перед черно-белым фото Барта.
Он пришел сюда юным круглощеким ангелом. «Это фото времен темных веков, детка, его сделал один хороший динозавр», – отвечал он в ответ на мои шутки по поводу густых и пышных волос, зачесанных назад, блестящих серых глаз и широкой улыбки.
Когда Барт был жив, он помогал мне нести бремя моей обостренной интуиции. Мои случайные «предчувствия», или, как он их называл, искры прозрения, узнав о которых, большинство офицеров позвонили бы в отдел внутренних дел, Барт принимал как факт, и мои осознанные сновидения, прикрытые его формальными методами, помогали нам двигаться вперед.
Первое, что мы с ним вместе расследовали – дело об избиении до смерти женщины и троих ее детей. Я вновь и вновь видела, как мать, яростно крича, пытается защитить своих малышей, и ее руки окровавлены. И однажды ночью увидела не только
