веселилась от души.
Мужчина опять позвал:
— Пойдем же, Эдна!
Грофилд покачал головой, рассматривая лимоны:
— Терпеть не могу, когда все мое везение расходуется сразу. Это плохая примета.
Женщина, хотя и имела по-прежнему радостный вид, теперь выглядела также чуточку озадаченной.
— Но вы ведь выиграли! — утешала она, поглядывая на других пассажиров, проплывавших мимо потоком сквозь строй игровых автоматов от самолета к багажному сектору и к такси. Никто из них не останавливался поиграть, хотя многие улыбались, смотрели с оживлением и показывали на них друг другу.
Грофилд опять сокрушенно покачал головой, взглянув на лимоны, и повернулся, чтобы ответить женщине:
— Вообще-то я не играю в азартные игры, но каждый раз, оказываясь в этом городе, по прибытии я кладу пятицентовую монетку в один из этих автоматов и еще одну пятицентовую монетку перед отъездом. Что-то вроде дани. Прежде они никогда не пытались вернуть мне вознаграждение, и я считаю, что это плохая примета.
— Вы вообще не играете в азартные игры? — удивилась дама. В своем родном городе она интерпретировала эту фразу по-иному: «Вы не ходите в церковь?» Дама явно отдыхала на все сто процентов.
— Нет, если в состоянии от этого удержаться, — ответил Грофилд.
— Тогда зачем вы прилетели в Лас-Вегас? — Грофилд ухмыльнулся и подмигнул.
— Это — секрет, — сказал он. — Ну все, пока. — Он повернулся и пошел прочь.
Женщина окликнула его:
— Вы забыли свои деньги!
Он оглянулся — она показывала на четырнадцать пятицентовых монеток в лотке.
— Это не мои деньги, — сказал он. — Они принадлежат автомату.
— Но вы их выиграли!
Грофилд поразмыслил, не сказать ли ей, что это, если умножить на пять, те же семьдесят центов, но покачал головой и раздумал:
— Тогда я отдаю их вам. Добро пожаловать в наш город. — Он помахал рукой и пошел дальше.
В дальнем конце, где коридор заворачивал вправо, он оглянулся и увидел эту странную парочку, все еще стоявшую перед игральным автоматом. Багаж обступал их полукругом наподобие импровизированной крепости. Правая рука женщины заталкивала монетки внутрь и нажимала на рычаг. Грофилд пошел дальше, и ему пришлось еще десять минут дожидаться своего чемодана. Получив его, он повернулся к такси и опять увидел человека с цыплячьей шеей, получающего сдачу в кассе авиалиний. Чувствуя себя чуточку виноватым, Грофилд вышел на улицу и присоединился к пассажирам, которые ждали такси.
Глава 2
Борец в водолазке ощупал Грофилда повсюду, пока Грофилд стоял, чуть расставив ноги и разведя вытянутые руки в стороны наподобие иллюстрации в учебнике. У борца скверно пахло изо рта. Грофилд не вызвал у него никаких подозрений, через минуту обыск подошел к концу и борец сказал:
— Ладно, ты чистый.
— Само собой, — пожал плечами Грофилд. — Я пришел сюда поговорить.
Борец ничего не ответил, это не входило в его функции: его наняли в качестве швейцара, и только.
— Они в соседней комнате, — пояснил он.
Грофилд зашел в соседнюю комнату, настроенный весьма пессимистично. Вначале три лимона в аэропорте, а теперь еще и это. Майерс, организатор дела, человек, незнакомый Грофилду, расположился в двухкомнатном номере башенной секции одного из отелей Стрипа[392]. С чего это человек станет тратить так много денег на место для встречи? Прежде всего, зачем назначать пусть и деловое свидание в Лас-Вегасе? Это наводило на мысли о том, что ему зачем-то хотят пустить пыль в глаза.
Грофилд все же надеялся, что это не так. Он не желал допускать, чтобы нужда как-то повлияла на его здравый смысл и профессионализм оценок, но факт заключался в том, что он очень нуждался. Мэри была там, в Индиане, спала на сцене. На эту поездку ушла большая часть средств, оставшихся в распоряжении Грофилда после летнего театрального сезона, — сумма, которую любая корпорация почла бы за счастье уплатить в качестве налогов. Если выяснится, что у Майерса ничего нет, то зимой придется какое-то время сидеть на голодном пайке, прежде чем что-нибудь подвернется.
Принадлежавший к все более редкой породе профессионалов, Алан Грофилд был актером, который ограничивался живой игрой перед живыми зрителями. Кино и телевидение, считал он, это для манекенов, а не для актеров. Актер, который расхаживает перед камерой, постепенно губит свой талант. Вместо того чтобы учиться создавать представление в трех или пяти актах, если это классический сезон, он учится весьма поверхностным реакциям в разрозненных фрагментах лицедейства.
Ни один пурист[393], какова бы ни была его сфера деятельности, не может рассчитывать на финансовое благополучие, и Грофилд не являлся в этом отношении исключением. Он не только ограничивался игрой в театре, где спрос на актеров продолжал падать с каждым годом, но еще и настаивал на том, чтобы самому управлять собственными театрами, как правило-с летним репертуаром, зачастую — в глухомани, и неизменно — себе в убыток. А потому, чтобы зарабатывать на жизнь, он время от времени обращался к своей второй профессии, как делал это сейчас.
Он зашел во вторую комнату, закрыв за собой дверь, и обвел взглядом трех человек, уже находившихся там. Никого из них он не знал.
— Я — Грофилд, — представился он. Краснолицый человек в галстуке и льняном пиджаке в полоску отошел от окна, протянул руку и сказал:
— Я — Майерс. — У него был выговор воспитанника школы-интерната, расположенной в северо-восточной части страны, казавшийся нарочитым, хотя это было вовсе не так. — Очень рад, что вы сумели выбраться.
Грофилд, не вполне разобравшись в ситуации, пожал руку человеку, который, как предполагалось, разрабатывает план ограбления. Пока все шло не так, как надо: лимоны не солгали.
Кто такой Майерс? Он не может быть профессионалом. Теперь он представил Грофилда еще двоим:
— Это Каткарт, он поведет одну из машин. Джордж Каткарт, Алан Грофилд.
Во взгляде Каткарта Грофилд уловил сдержанный отголосок собственного замешательства и расслабился на какую-то микроскопическую долю. По крайней мере, здесь присутствовали хоть какие-то профессионалы. Он с неподдельным удовольствием пожал руку Каткарта, и они кивнули друг другу.
Каткарт был коренастым человеком, невысоким, сложенным наподобие широкого низкого буксира, как, кажется, и большинство хороших водителей, обеспечивающих отход. Он явно постарался одеться так, чтобы вписываться в антураж, но этот его коричневый костюм показался бы неуместным в таком месте, как Стрип, даже когда был новым. К тому же, из каких бы краев ни приехал Каткарт, разве мужчины хоть где-нибудь носят черные туфли и белые носки с коричневыми костюмами? Если только в Ньюарке, Нью-Джерси.
Майерс подстегивал события, словно хозяйка, принимающая гостей в саду:
— А это — Матт Ханто, наш подрывник.
Подрывники, как
