в глубине души я боялся, что все остальное не выдержит с ними сравнения. Или дело было в моей неопытности: я ведь толком не знал, что делать.
Я выключил музыку и взял у матери трубку. На другом конце была секретарша Тео Новака, которая сообщила, что он хочет со мной поговорить.
Я слишком растерялся, чтобы спросить, в чем дело и почему звонит она – неужели великий доктор не в состоянии нажать пару кнопок самостоятельно? Только потом я понял: это была демонстрация власти в чистом виде. Он – человек, у которого есть секретарша, и не только секретарша; он выше меня, несравнимо выше. Я до сих пор злюсь, что эта маленькая психологическая игра действительно сработала.
Сердце билось совершенно не там, где положено, – в горле, в пальцах, казалось, даже в кончиках волос. Дрожащим голосом я попросил маму выйти из комнаты и опустился на край кровати – колени подгибались. Секретарша перевела звонок в режим ожидания – с музыкой, как это обычно делают в больших компаниях. К тому времени как Тео Новак наконец ответил, я был именно тем, кем он хотел меня видеть: жалким, ничтожным червем, и то, что он обращался ко мне на «вы», нисколько не спасало ситуацию – наоборот.
– Послушайте, господин Вагнер, – сказал ровный голос, – во избежание недопонимания хочу сразу предупредить: мои слова не являются ни просьбой, ни рекомендацией, ни темой для дискуссии. Вы будете держаться от моей дочери подальше. Больше вы с ней не встретитесь – ни в моем доме, ни где бы то ни было. И чтобы у вас не возникло соблазна ослушаться, вы сейчас же удалите ее номер. Мы поняли друг друга?
Я мог выдавить разве что бестолковый лепет – но это совсем не помешало Новаку со смаком препарировать меня. Напоминание о разнице в возрасте меня не задело – я и сам прекрасно знал, что старше Джули на шесть лет. Но я всегда считал, что со временем разница сгладится. Когда Джули будет восемнадцать, а мне двадцать четыре, или ей тридцать четыре, а мне сорок, никто и бровью не поведет.
Куда больнее было другое – то, как он умело сыграл на моих собственных сомнениях, на моей неуверенности, на моих комплексах… и, конечно, выиграл. Потому что он, по сути, был прав, когда говорил, что я Джули не пара. Что мне нечего ей предложить. Что я никто – парень из низов, с моим образованием разве что задницы старикам подтирать.
– Не поймите меня неправильно, юноша, – сказал он тогда. – Обществу нужны такие, как вы. Возможно, настанет день, когда вы будете вытирать задницу и мне. Но до тех пор лучше не попадайтесь мне на глаза. Ясно?
А я, тряпка, только и смог выдавить: «Ясно», – и после разговора еще долго дрожал. Потом допил пиво и набрал номер Джули. Ее отец наверняка не хотел бы, чтобы она болталась по городу одна только потому, что я не нашел в себе сил отменить встречу. Я и сам этого не хотел. Мир там, снаружи, слишком опасен.
…Стон госпожи Лессинг вырывает меня из мыслей. Смотрю на кровать, потом на свои руки. В одной – ложка, в другой – пластиковый стаканчик. Только коричневые разводы на стенках выдают, что совсем недавно в нем был шоколадный пудинг. В считаные секунды ставлю и ложку, и стаканчик на поднос, где еще стоит остальная часть обеда. На тарелке под пластиковой крышкой – полторы картофелины, рядом – горка консервированного горошка и маленький кусочек индейки. Всё из банки или морозилки.
Наклоняюсь над госпожой Лессинг. Судя по тому, как быстро двигаются глаза под закрытыми веками, ей что-то снится. Касаюсь ее лба, беру влажное полотенце, которое приготовил заранее, и осторожно вытираю лицо. Заодно смачиваю и губы. Я скучаю по маме и часто думаю о ней – особенно в такие минуты. Я скучаю по тому, как ухаживал за ней. Возможно, именно по этому – больше всего.
Пока человек здоров, пока у него хватает сил удерживать маску, слова его остаются просто словами – пустыми, ничего не значащими. Мама всегда говорила, что верит мне. Она была на моей стороне даже тогда, когда журналисты нашли наш адрес и осадили дом. Она была уверена, что все еще прояснится. Но чем больше времени проходило, тем отчетливее я ощущал упрек в ее взгляде. Я был причиной, по которой мы больше не могли жить нормальной жизнью. Причиной, по которой мы боялись выходить из дома, даже за покупками, и питались в основном консервами. Причиной, по которой у нас стало еще меньше денег, было то, что мой договор на обучение расторгли. Причиной, по которой по ночам вокруг дома бродили незнакомцы и бросали в ящик письма с угрозами.
Я. Я. Я. И молчаливый укор в ее глазах, который говорил ровно это: ты. Ты. ТЫ.
Все изменилось после того, как мама слегла. Когда я сидел рядом и держал ее за руку, на лице ее больше не было ни упрека, ни сомнений, ни сожалений. Только любовь и благодарность. Я пообещал маме, что больше не поддамся злости. Что буду верить. Пусть не в Отца Небесного, как она, но хотя бы в то, что правда рано или поздно всегда побеждает. Что слухи пусть и живучи, но не вечны.
В голове вспыхивает новое воспоминание – и вытесняет образ матери. Худенький бледный мальчик с толстыми очками, сползающими с узкого носа. Я хватаю его за шиворот, кричу: «Почему? Почему ты это сделал?!» Вот что делает с человеком злость: затмевает все, что у тебя осталось, все, за что ты – даже при самых хреновых обстоятельствах – должен быть благодарен. И самое ужасное – чаще всего бьет по тем, кто совсем ни при чем. Как вчера вечером, например. Куин хотела, чтобы мы еще немного погуляли в ночной тишине, когда мир будто замирает и темнота принадлежит только нам… Но после чертова подкаста даже ее грустный взгляд не смог меня тронуть. Я принес Куин в жертву своей злости. Теперь я жалею, но что толку? Прошлое уже не вернуть.
Тихий стук – и в комнату входит Анна.
– Все хорошо? – спрашивает она и вытягивает шею, чтобы взглянуть на госпожу Лессинг.
Киваю, откладываю влажное полотенце в сторону и отхожу на шаг от кровати.
– Ей уже лучше.
Анна подходит ближе и бросает беглый взгляд на спящую старушку. Потом берет поднос.
– Она даже смогла поесть, – добавляю я, хотя меня об этом не спрашивали. – Пудинг.
