тугощекой густобровой казачке.
– Й-йэх, назюзился! – беззлобно проговорила та, привычно подсунулась под тяжелое дядино тело и поволокла его в дом.
– Помочь? – запоздало предложил Бобылев.
– Не надо. Я привыкла.
Когда ехали на хутор, к Андрианычу, дядя нехотя и неловко, словно бы извиняясь перед Бобылевым, рассказал, что это за казачка? Беженка из Казахстана. Сама-то она здешняя, из-под Краснодара, но замуж вышла за лихого тракториста – покорителя целины и, соблазненная романтическими рассказами о тамошней жизни, отбыла с мужем в ветреный, голый, без единого деревца поселок, расположенный под Целиноградом.
Когда распался Союз, их с мужем буквально вытеснили оттуда. В великой печали погрузили они вещички в старый дырявый вагон, нанятый за огромные деньги, и отчалили в Россию, домой. Пока ехали, половину имущества забрали разные инспектора-проверяльщики, нюхачи-таможенники, представители новой демократической власти, крепколицые пограничники с собаками – в общем, все постарались отщипнуть свою долю, исключений не было; вторую половину имущества пришлось продать.
Муж подхватил в долгом путешествии скоротечную чахотку и сгорел в считанные полгода. Хоронить его было уже не на что. В общем, вернулась Любовь Зарубина на родину без всего. Словно бы и жизни прожитой, и добра в ней приобретенного не было. Родственники не приняли ее – не надо, мол, было уезжать. Так она и очутилась на лесном кордоне у пожилого егеря. Деваться ей было некуда.
– Пусть живет, – с разрешающим вздохом молвил дядя. – Что баба, что собака – все едино.
Казачка верно служила дяде – вон, поволокла его в дом. Бобылев, не попрощавшись, развернулся посреди леса и уехал на хутор.
По дороге сделал остановку и еще раз провел ревизию своему оружию. Автомат Калашникова, совершенно новый, если продать, долларов пятьсот за него точно дадут, два рожка, ПМ – пистолет Макарова, пара обойм к нему, три гранаты-«лимонки». Еще нож – старый верный спутник. Арсенал, в общем-то, неплохой.
Деньги… Деньги тоже были. На полмесяца хватит, а там видно будет. Деньгами, конечно, придется заняться. Как, где взять их, Бобылев пока не представлял и ломать себе этим голову пока не хотел. Захлопнул дверь кабины и поехал дальше.
Утром он проснулся от странной опасной тишины и не сразу сообразил, где он приземлился, на каком языке следует объясняться и вообще, что с ним?
Окошко в комнате было приоткрыто, и свежий утренний ветер трепал легкую ситцевую занавеску, натянутую на пеньковый шнур. Было тихо. Очень тихо. Бобылев сунул руку под подушку, нащупал пистолет. Помял пальцами подушку на другой стороне – там лежала «лимонка».
Он приподнялся, заглянул в окно – над ровными сиреневыми грядками огорода поднимался легкий пар. Похоже, ночью прошел тихий дождик – чуткий Бобылев его не услышал, – и сейчас, под лучами раннего солнца земля отдавала полученную влагу. На далеком плетне, в конце огорода сидели две вороны и, пригретые солнцем, мирно дремали. День обещал быть роскошным и, несмотря на позднюю осеннюю пору, – совершенно летним.
Бобылев не мог понять, что родило в нем острую опустошающую тревогу. Может, кто-то сидит под подоконником? Он взвел пистолет в боевое положение и выглянул в окошко.
Внизу никого. Лишь на пожухлом подорожнике, увядающем под окном, валялась треснувшая пластмассовая игрушка: то ли конь, то ли слон, то ли еще кто-то.
Вдруг раздался крик, который заставил Бобылева вздрогнуть, он поспешно втянулся назад в комнату и в следующий миг рассмеялся: кричал-то обычный, хотя и очень голосистый петух. Петух ликовал, славил то, что видел, звал к себе непутевых подружек, был рад тому, что жив, не плавает в супе, что светит ласковое солнце и земля от него обрела дивный розовый цвет и вообще весь мир стал розовым. Бобылев выругался и поставил пистолет на предохранитель.
Посмотрел на часы. Было семь утра – время для города раннее, а для сельской местности, где народ привык подниматься вместе с зарей, – самый раз. Бобылев облегченно рухнул на постель, повозил головой по подушке, нащупал затылком гранату; невольно подумал о том, что отныне гранату-«лимонку», а еще лучше – пару лимонок, пистолет и нож надо будет всегда, каждый день носить с собой. Куда бы он ни шел, где бы ни находился…
О вчерашнем думать не хотелось. Как и почему они провалились, вряд ли он сумеет разобраться – для этого нужно и мертвых оживлять и пленку раскручивать в обратном направлении. Но ни в город, ни тем более – в особняк товарищества он уже не поедет – слишком велик риск. Пока надо отсидеться здесь, отдышаться, осмотреться, послушать радио, почитать местные газеты, посмотреть телевидение – собрать информацию, словом. А будет собрана информация, тогда и станет все ясно.
Он затяжно, с надрывом вздохнул, перевернулся набок и вновь вздрогнул от громкого петушиного крика, раздавшегося чуть ли не над самым его ухом, выругался и поглубже натянул на себя одеяло.
Очнулся уже часов в десять. В комнате стоял хозяин и, пробуя нащупать глазами свет, льющийся из окна, скрипуче посмеивался.
– А спать ты, парень, очень даже горазд.
– Что еще делать в отпуске? – Бобылев зевнул. – Да в осеннюю пору? Только спать.
– Ты, парень, женатый будешь или нет? А то я у дядька твоего вчера не спросил.
В Бобылеве возникло злое протестующее чувство: и чего этому одуванчику от него надо? – в следующий миг он подавил в себе раздражение, ответил, стараясь, чтобы голос его звучал как можно доброжелательнее:
– Нет, не женатый.
– Что, невесту себе еще не нашел?
– Похоже, не нашел. – Бобылев вновь зевнул, потянулся, захрустел костями.
– Ишь ты, звук какой богатырский, – отметил Андрианыч, сделал два неловких шага. – Вглядываюсь, вглядываюсь в окошко, а света не вижу. У меня раз на раз не приходится. В одни дни вижу лучше, в другие хуже.
– А операцию не пробовали сделать?
– Зачем? – просто и горько спросил Андрианыч. – В мои-то годы? Да и денег у меня таких нет. Я уж в могилу пойду таким, какой есть.
– Мда, – Бобылев вяло махнул рукой, – все мы сидим в заднице, весь народ… В большой заднице.
– Ко мне дочка сегодня приедет, – неожиданно сообщил Андрианыч, – очень гарная дивчина… Приглядись.
Бобылев не удержался, растянул губы в улыбке: вона, какой добрый старик, даже дочь свою под него подкладывает… Старику он ничего не ответил.
– А вдруг приглянетесь друг дружке, – с ясно обозначившейся в голосе надеждой произнес Андрианыч, – а? У меня очень хорошая дочь. Только вот… в семейной жизни у нее не все ладится.
– Ладно, – пообещал Бобылев без всякого энтузиазма. Про себя подумал: «Знал бы ты, дед, кому девку сватаешь – не стал бы так
