дяди. Вино либо, скажем, коньяк дядя пил из другой посуды: из стакана, фужера, мог из обычной кружки, которой черпают воду из ведра, один раз видел даже, как пил из ладоней, поскольку посуды под рукой не оказалось – портвейну ему налили в ладони и дядя легко с этим справился. А потом ладони еще и облизал, похвалил: «Однако вкусно… Добавки нет? Жаль!»
– Ешь, ешь, племяш. – Дядя одобрительно хлопнул Бобылева по спине.
Минут через десять он, насытившись, отвалился от стола и, расстегнув пряжку ремня на брюках, потребовал строго:
– А теперь докладывай, с чем пожаловал?
Бобылев чуть не вздрогнул: слишком внезапным оказался вопрос, но на лице его ничего не отразилось, он спокойно взял с лавки полотенце, вытер им руки, произнес дружелюбно:
– Да вот, в отпуск меня выпихнули… В несезон. Ныне ведь как: все хозяйства кооперативные, хозяин, который платит деньги, не спрашивает, когда ты хочешь пойти в отпуск, летом или в бархатный сезон, в золотом сентябре, выпихивает, когда хочет…
– Мда. – Дядя неожиданно трубно захохотал, притянул к себе густобровую казачку. – В наше время, при советской власти, это происходило по другому, обязательно спрашивали: «Бобылев, ты потных баб любишь?» – «Не-а!» – «С тобой все ясно. В отпуск пойдешь зимой».
– Сейчас речи ведут другие. Вызывает хозяин и говорит: «С завтрашнего дня я чтоб две недели не видел тебя на работе!» – «А отпускные?» – «Пока без отпускных! Вернешься – поговорим».
– Что хотят, то демократы с нашим братом и делают, – удрученно проговорил дядя. Покрякал в кулак. – Значит, ты хочешь у меня тут, на кордоне, пожить?
– Ну, не обязазательно на кордоне, можно на каком-нибудь хуторе, поскольку у меня ни на Анталью, ни на Хургаду денег нет.
– Больно интересно ты, племяш, выражаешься… И слова какие знаешь. С одного раза не выговоришь, непонятные какие-то: то ли матерные, то ли еще какие.
– Нормальные слова. Хургада – это курорт в Египте, Анталья – то же самое в Турции.
– Ты чего, племяш, новым русским заделался?
– В том-то и дело, что не заделался. Если бы заделался – поехал бы туда либо на Канарские острова.
– Ладно, племяш, устрою я тебе Канарские острова на хуторе. Только ты ведь там заскучаешь.
– Не заскучаю. На уток с ружьишком схожу, снежок ежели выпадет – за зайцами побегаю, не выпадет – на кабана поохочусь. Найду себе занятие.
– Молодец! – похвалил племянника дядя. – Люблю неунывающих людей!
Он устроил Бобылева на старый, еще помещичьей поры хутор, в центре которого стоял добротный, сложенный из темного, хорошо обожженного кирпича дом с двумя квадратными облупленными колоннами – прихоть владельца, который когда-то жил здесь… Сейчас хутор разросся, превратился в маленькое уютное сельцо, имеющий даже собственный магазин с хорошим запасом спиртного, консервов, «сниккерсов» и компота в железных банках.
Семей на этом хуторе ныне обитает пять, одна коренная, состоявшая из прямых потомков хозяина, и четыре – из числа послевоенных переселенцев… – Прибыли господа со стороны.
В доме таких переселенцев и нашел приют Бобылев. Со стариком – плешивым и важным, опирающимся на дубовую клюку, Андрианычем дядя Бобылева был в приятельских отношениях, за регулярные поставки кабанятины, уток, зайцев, Андрианыч одарял егеря таким чистым и вкусным первачом, что его от заводских напитков невозможно было отличить. Когда-то Андрианыч хорошо воевал на фронте, командовал ротой, имел четыре ордена, один из них – редкий, Богдана Хмельницкого, полученный за форсирование Днепра, после войны работал в различных строительных организациях – в основном прорабом, также заработал кучу наград, а к наградам – порчу на оба глаза.
Организм у Андрианыча был крепким, два стакана первача, принятые за ужином, переваривал легко, а вот глаза у него совсем сдали, он и сам не мог понять, видит он или нет?
– Андрианыч, я к тебе постояльца привел, возьмешь? – Дядя вплотную приблизил свое лицо к лицу старика.
Старик всмотрелся в широкую, как автомобильное колесо, добродушную дядину физиономию, заулыбался обрадованно:
– Возьму, отчего не взять-от? Места много, в компании веселее будет. А кто постоялец?
– Да племяш мой. Он в отпуске находится, но по деньгам, по зарплате нынешней, только Ельцин и может позволить себе полноценный отдых. Племяшу денег даже на вареную морковку не выдали… Того, что у него сейчас шуршит в кармане, хватит лишь на пару раз сходить в кино. Вот он и приехал к нам.
– Правильно сделал, – одобрительно наклонил голову Андрианыч. – Ну что, по стаканчику опрокинем? Я тут по новой технологии такой напиток изготовил – м-м-мэ!
– Грех не опрокинуть, – расплылся в веселой улыбке дядя, – а что за напиток, позволь спросить?
– Чесночный. Пьешь его и будто бы хорошей колбасой закусываешь. Все происходит параллельно.
– Давай! – воодушевился дядя и лихо рубанул рукой воздух.
Кроме Андрианыча в просторном теплом доме жила еще махонькая, как воробей, очень тихая старушка – последняя жена хозяина, которую не видно было и не слышно, да еще наездами бывала дочка с семилетним ребенком. Если каждому жильцу выделить по комнате и одну, самую большую, отвести под общие обеды и вечерние бдения, то в доме останется еще три свободных комнаты. Построился Андрианыч с размахом – недаром прорабом был.
Бобылеву отвели просторную комнату с двумя окнами, выходящими на огород. Дядя оглядел «апартамент» и остался доволен. Припечатал широкую ладонь к спине Бобылева, позавидовал неожиданно:
– Счастливый ты! Отпускник. А я сколько ни работаю, только два раза в отпуске и был. За все остальные брал компенсацию.
– Да у тебя вся жизнь – отпуск.
– Не скажи, – протестующее протянул дядя, – это только со стороны кажется, что жизнь у меня – клубника со сливками, а на деле она тяжелая, потная. По лесу пробежек в день, знаешь, сколько приходится делать? Зайцам это даже не снится. А браконьеры со своими стволами… Сколько их в лесу? Да в скалах здешних? Сидят за каждым пнем, в грудь егерю целятся. Если расстояние позволяет – стреляют.
– Страхи Господни! – не выдержав, воскликнул Андрианыч, громко ударил тяжелой палкой по полу. – А распознать их? И головой в собственную задницу? А!
– Как распознать? Разве у него на морде написано, что он опасный человек, браконьер с охотничьим карабином? На морде у него прежде всего написано, что он – благочестивый гражданин. Очень послушный, весь из себя такой, – дядя помотал в воздухе ладонью, – положительный… А на деле – пробы ставить негде. Ну ладно, Андрианыч, кончаем разглагольствования, – угощай своим чесночным коньяком.
Через час Бобылев отвез изрядно захмелевшего дядю, икающего от нагрузки и о чем-то вяло размышляющего, – в поддатом состоянии он очень любил пофилософствовать, – на кордон, сдал на руки
