один? – спокойно, прежним сочувственным тоном спросил подполковник.
Доброжелательный голос Головкова на несколько секунд успокоил Лапика, – но только на несколько секунд, внутри у него вновь возник ужас, вспыхнул огнем, родил боль, он вспомнил человека, которого застрелил, новичка по имени Егор, которого Бобылев звал Горкой, и опять заскулил обреченно и жалобно, как человек, почувствовавший, что под жизнью своей пора подбивать бабки…
– Ы-ы-ы!
Подполковник вторично заглянул в листок бумаги, вытащенный из папки, спросил:
– А так, выходит, оружие раньше в руки вы не брали?
– Не брал, не брал… – торопливо проговорил Лапик, перекрестился: – Истинный крест!
– Никогда и никакого?
– Никогда и никакого. Даже дубину в руки, и ту не брал. Хотя, как я понял, разбойников с дубьем в том ельнике было полным-полно.
– Неправда ваша. – Головков щелкнул рычажком селекторной связи, нагнулся к микрофону, приказал: – Принесите-ка мне от экспертов вещдок, не то разговор заходит в тупик.
Через минуту ракетница лежала на его столе. Головков постучал пальцем по столу рядом с ракетницей.
– На рукояти найдены отпечатки ваших пальцев, – приподнял листок, который держал в руке, – это подтверждает экспресс-экспертиза. Откуда тут взялись отпечаточки?
– Я это… Ы-ы-ы! Я случайно, – окончательно смятым, наполненным слезами голосом проговорил Лапик. – Ы-ы-ы!
– Случайного в таких делах не бывает ничего, – рассудительно произнес подполковник, показал Лапику еще один лист бумаги – он был принесен вместе с ракетницей. – А вот этот документ свидетельствует, что раньше из этой ракетницы также были убиты люди, в частности, один из членов семьи предпринимателя Попондопуло.
– Ы-ы-ы-ы! – затрясся Лапик. Из широко открытого рта его вытекла струйка слюны, опустилась на пол.
Подполковник встревоженно глянул на Ерохова, спросил немо: «А не напруденит, не нагадит он нам тут? Лопнет мочевой пузырь либо прорвется желудок, мы тогда захлебнемся в вони». Ерохов в ответ качнул головой, говоря: нажим на этого червяка нельзя ослаблять ни на миг, надо давить его, давить, он очень скоро начнет раскалываться.
Дверь открылась решительно и резко, на пороге кабинета возник прокурор Лысенко, как всегда подтянутый, благоухающий вкусным одеколоном, в модном костюме.
– Прошу, Сергей Сергеевич, – подполковник приподнялся в кресле, – я вас сегодня искал, но не смог найти.
– Сегодня я прозаседался, – досадливо махнул рукой Лысенко, с интересом глянул на сгорбленного раскисшего Лапика, – кругом сплошная говорильня, речи без остановки, ораторское кипение, патетические бредни, а толку – с гулькин нос, – выдвинул из-за приставного столика стул, сел на него и вновь с интересом глянул на Лапика. – А у вас тут, я вижу, душевный разговор идет…
– Очень душевный, – подтвердил Головков, – от прилива чувств гражданин даже расплакался…
– Принять участие можно? – спросил прокурор.
– Милости прошу! Мы только что вспоминали Хемингуэя. Скоро следующего классика будем вспоминать, Джона Стейнбека или Уильяма Фолкнера. Все зависит от нашего гостя, от его вкусов.
– Интересно, интересно, – Лысенко улыбнулся.
– Пока мы выяснили, что на этой ракетнице, – Головков опять красноречиво постучал пальцем, – приспособленной для стрельбы боевыми патронами малого калибра, находятся отпечатки пальцев нашего гостя Лапика Семена Семеновича… Это раз.
– Ы-ы-ы! – не выдержал Лапик.
– Есть еще и два. На ракетнице – кровь нескольких убитых.
– Ы-ы-ы! – попробовал выть Лапик, но Головков хрястнул кулаком по столу и «наш гость» разом заткнулся.
– Три: гражданин Лапик стрелял из этой ракетницы. Лично. Воем делу не поможешь, Лапик, облегчить наказание можно только чистосердечным признанием.
В дверь раздался аккуратный стук, Головков недовольно поморщился, хотел было сделать Жанне разнос, но Лысенко, словно бы что-то почувствовав, остановил его:
– Погоди!
На пороге возник Григоров, неожиданно хмурый, без привычной своей улыбки, вопросительно глянул на Головкова:
– Товарищ подполковник, это важно.
– Входи, – разрешил тот.
Шуня положил ему на стол новый лист бумаги, тот пробежался по нему глазами и, откинувшись назад, гулко сглотнул что-то – то ли горечь, то ли непрятное тепло, собравшееся во рту, то ли еще что-то, обычно собирающееся в нас, когда нам бывает плохо, махнул перед собой ладонью, сбивая неприятную паутину, возникшую из ничего, поморщился, поняв, что никакой паутины перед ним нет.
– Что-то случилось?
– Да. Из этой ракетницы был убит сотрудник московской милиции капитан Иванов… Помнишь его? Он был дан нам в помощь.
– Помню. Он погиб? – удивленно спросил прокурор.
– Да. Успешно внедрился в эту банду и погиб. – Подполковник сжал зубы и с ненавистью глянул на Лапика. – Из-за какой-то дряни, из-за дерьма…
– Ы-ы-ы! – вновь взвыл почувствовавший недоброе Лапик, запустил в волосы пятерню, клочковато расчесал их – голова его стала выглядеть еще более неряшливой. – Ы-ы! – Он поднял мокрое, с опухшими маленькими глазами лицо. – Я все расскажу…
– Конечно расскажешь… Давай! – недобро произнес Головков. – Лучше сейчас, потому что потом будет поздно.
– Все-все расскажу! Мне страшно! – Лапик сморщился, снова запустил пальцы в нечесаные пыльные волосы, подергал их, потом зачем-то ухватился за уши, потянул вверх, и подполковник прежним недобрым тоном предупредил его:
– С ушами-то, парень, поосторожнее. Так можно и череп отделить от позвоночника.
У Головкова в его милицейском прошлом был прискорбный случай, когда один дяденька, желавший родному племяннику счастья и карьерного роста в будущем, решил потаскать его за уши – согласно народной примете. Так, дескать, испокон веков поступали на Руси, – и всегда получалось. Ухватил он племянника за локаторы и приподнял. Исход оказался трагическим: голова у племянника отделилась от тела. Умер он мгновенно.
Лапик тем временем подавился воздухом, закашлялся, замотал головой, попробовал снова восстановить голос.
– Хватит выть! – прикрикнул на него Головков. – Как грабить, так довольная улыбка до ушей, как отвечать – так волчий вой.
У Лапика что-то булькнуло в горле, зачавкало и он согласно мотнул головой. Головков налил в стакан воды, придвинул Лапику.
– Выпей!
Говорил Лапик без перерыва час десять минут. Рассказал все, что знал. И про Шотоева, и про Бобылева, и про Пыхтина, и про «девок из академии», как он назвал Лизку Фирсову и ее несчастную подружку по фамилии Пивнюк, и про то, как он переделывал стволы, не забыв при этом подчеркнуть, что совершал это по принуждению. Он не хотел, но его заставляли. Если бы он не согласился – убили бы.
Головков и Лысенко слушали его не перебивая. Ерохов записывал рассказ Лапика. Закончив говорить, Лапик поднял мокрое лицо:
– Суд учтет, что я все рассказал чистосердечно?
Подполковник не ответил на вопрос, рот у него сжался в твердую линию, он глянул в окно – сделал вид, что не услышал вопроса. Лысенко же заметил по-прокурорски сухо:
– Это дело суда.
– И все-таки – учтет?
– Думаю, что да.
На мокрых обескровленных губах Лапика появилось что-то похожее на улыбку, хотя это была вовсе не улыбка.
Когда Лапика
