мог оказаться и обычным бомжом.
Жалко человека. Ни за что ни про что попал под беспощадный свинец – не очутись он на этом месте совершенно случайно, никакой пули бы не получил. Находился он без сознания, лишь тихий жалобный стон, вылетавший из широко открытого рта, свидетельствовал о том, что он еще жив.
– Старший лейтенант Григоров, – позвал подполковник Шуню, – этого человека надо срочно в больницу, ему нужна помощь.
– Две «скорых помощи» уже здесь находятся, – сообщил Григоров, – еще две на подходе. Через десять минут доставим в больнцу. – Оглядевшись, увидел автоматчика из омоновского оцепления, позвал его к себе. Показал на распластанного Пыхтина: – Проверь его по части бумаг. Если найдешь что-то интересное – документы, записки, карты – принеси… И кого-нибудь из наших сюда пришли.
– Понял! – Автоматчик козырнул и исчез.
Головков вновь переместился в ельнике на очередную точку – все-таки богатые лесопосадки имела сельхозакадемсия на своей территории, одних только елей можно было насчитать не менее двадцати видов – от северных полярных до черноморских, разлапистых, с крупной хвоей, именуемых пиниями.
На площадке, где лежал Игорь Иванов, Головков присел на крупную горбатую ветку. Вгляделся в лицо капитана. В горле у него что-то громко хлюпнуло.
– Эх, Игорь, Игорь, – прошептал он беспомощно, – что я теперь в Москве скажу? – Плечи у подполковника дернулись беспомощно, он закашлялся. Откашлявшись, стянул с себя серую милицейскую куртку, накрыл ею Игоря. – Как я теперь в глаза буду мужикам в Москве смотреть?
Через несколько минут появился Шуня, присел на землю по другую сторону еловой поляны, и, коснувшись пальцами куртки Головкова, поправил ее, спросил негромко:
– Вы его знаете, товарищ подполковник?
– Это наш сотрудник из Москвы. – Головков поморщился горестно, от того, что Игорь Иванов не слышал его, ему хотелось материться и одновременно плакать, затем строго глянул повлажневшими глазами на Григорова: – Давай, Шуня, скорее за докторами! Вообще тащи сюда всех, кто прибыл на «скорой помощи»… Надо всем, кто ранен, помочь… Нужно успеть это сделать, понял? – Голос у него был такой, что до Шуни дошло: подполковник надеется, что парень из Москвы, прибывший им на помощь, сумеет выжить…
– Так точно! – четко прогворил Шуня.
Через три минуты на поляне появился врач, и подполковник проговорил что-то возбужденно, пространство перед ним словно бы посветлело, раздвинулось, недобрые асфальтовые лапы елей тоже посветлели, налились серебристой голубизной, – и умолк, когда врач тронул его рукой за плечо:
– Отойдемте в сторону, товарищ подполковник.
– Мы этого парня к ордену будем представлять, – произнес Головков заведенным тоном.
– Что орден, – удрученно вздохнул врач, круглолицый загорелый человек с седой щеточкой усов, – обычная медяшка. Пустота, условность… Да и не нужно ему уже никаких орденов. Всё.
– Как всё? – вскинулся подполковник.
– А так. Не нужны ему уже никакие ордена.
– Это же государственная награда, – начал было подполковник и осекся: а ведь врач прав. У Головкова даже глаза стало резать от боли.
– Он умер, – тихо и спокойно произнес доктор. – Совсем недавно, почти только что… Почти у вас на руках.
Лицо у Головкова посерело, вытянулось, глаза остановились. Живым остался, пожалуй, только рот: дернулся правый угол, печально пополз вниз, потом остановился, вернулся на свое место. То же самое произошло и с левой частью рта. Губы болезненно растянулись.
Подполковник тяжело поднялся и, раздвигая колючие упругие лапы елей, встающие на его пути, пошел к машинам. Потом остановился, пошатнулся на непрочных, внезапно ослабших ногах, развернулся на сто восемьдесят градусов и кинулся назад, к убитому капитану Иванову…
Глава двадцать седьмая
Арестованных было меньше, чем убитых, – бойня разразилась, как на войне, – в общем, арестовали всего двоих. Это были Кежа, он же Сараев Казбек Асланович, коммерческий директор товарищества с ограниченной ответственностью «Горная сосна» – угрюмый, с жестким взглядом и тяжелыми руками молотобойца господин и Семен Лапик – фельдшер городской больницы.
– Негусто, – подвел черту под операцией Головков, – самый опасный из преступников, как выяснилось, ушел.
– Но он был у нас не самый главный, – угодливо встрепенулся Лапик, но Головков даже не обратил на него внимания, остановился перед Кежей, глянул на его руки, усмехнулся: – Коммерческий директор, говоришь?
Кежа не стал реагировать на эти глупые, с его точки зрения, слова, отвернул голову в сторону.
– Ну-ну! – хмыкнул подполковник, всмотрелся в массивные, посеченные царапинами и старыми, кожисто поблескивающими шрамами руки Кежи. Пальцы с оплющенными концами были темными от въевшейся грязи, машинного масла и металлической крошки, под ногтями красовались темные полоски. – Ладно, разберемся, какой ты коммерческий директор.
Подполковник сделал шаг к окну, чтобы в свете увидеть Кежины глаза – глубокие, почти непроницаемые, жесткие и одновременно тоскливые, Кежа проворно отвернул голову в другую сторону.
– Ну-ну, – еще раз сказал подполковник. Было понятно, что этот человек для горячего допроса, который часто проводят по свежим следам, еще не созрел. – И не надо, можешь ничего не говорить, можешь молчать, можешь вообще сутки сидеть и смотреть в угол камеры, это твое дело. Все равно мы все про тебя узнаем. Понял?
Для горячего допроса годился фельдшер. Этот все выложит. Не только секреты, которые знает, но и те, которые не знает. Поэтому к информации фельдшера надо относиться взвешенно, делить ее на два, а то, что останется от такого просева, – хорошенько проверить.
Кежа неожиданно вскинулся и, глядя мимо подполковника, запоздало процедил сквозь зубы:
– Узнавайте! То, что узнаете – ваше!
Подполковник словно бы не услышал его. В эту минуту ему принесли удостоверение, найденное в кармане Федорчука – пухлые кожаные корочки с нарядным золотым тиснением «Комитет государственной безопасности СССР» на имя Овчинникова.
– Заключение экспертизы: удостоверение подлинное.
Подполковник госбезопасности Овчинников Илья Алексеевич был убит неизвестными лицами в ненастную ночь тридцатого сентября в своей квартире. Головков развернул удостоверение, вгляделся в безмятежное, крепкощекое лицо человека, любившего, судя по всему, хорошенько выпить и так же хорошо закусить, вздохнул, захлопнул и произнес, резко повернувшись к Кеже:
– Хорошая улика!
Перевел взгляд на Лапика. Тот затрепетал. Мда, трудная предстоит работа – тащить из болота бегемота… Но не труднее, чем та, что тащил Головков на себе раньше. Он на минуту представил, как ему придется распутывать этот клубок. И все равно тяжелее, чем раньше, не будет.
Раньше начальство иногда доводило его до белого каления: когда будет пресечена деятельность лютой банды, когда наступит тишина в городе, когда он арестует преступников – вопросы были похожи друг на дружку, как краснодарские воробьи, в день следовало не менее десяти звонков и на все надо было вежливо ответить.
И не приведи господь сорваться, сказать резкость – съедят
