дожидаясь моего ответа, незнакомец сунул мне в руку какой-то предмет.
Я ощупал его: это была продолговатая картонная коробка, от нее все еще слабо пахло молоком. Центральная часть коробки была разрезана вертикально, и узкие полоски бумаги торчали наружу, образуя форму, похожую на прорезиненный овальный мяч. Сверху к коробке была привязана толстая хлопковая нить, а сама она была подвешена на тонком бамбуковом шесте. Не стоило и спрашивать – это наверняка было одно из творений матушки Хэ.
– Прости! – неожиданно выпалил подошедший. Его голос звучал как проржавевшая медная труба и не был похож на детский – возможно, потому, что он сорвал его рыданиями. – В канун Нового года это я подставила тебе подножку у водопровода, прости. – Словно набравшись наконец смелости, она даже перестала заикаться.
– Я знаю, – тихо кивнул я.
– Откуда? – удивилась она. – Кто тебе сказал?
– Никто, – тихо покачал головой я.
– Т-т-тогда… как ты узнал, что это я? – заикание вернулось вместе с испугом.
Мне невольно вспомнилась сцена прошлого Нового года. Я нес ведро, полное свежей воды, обратно тем же путем, которым пришел, но мне подставили подножку, и я полетел вниз головой – мгновение назад там еще ничего не было. Значит, кто-то, пока я был целиком поглощен набором воды, тайком пробрался к водопроводу и устроил засаду. А ритм плеска воды о железное ведро как раз заглушил шаги этого человека.
Преступником не мог быть никто иной, кроме Лэлэ.
В тот день матушка Хэ увела Лэлэ из столовой раньше других, прервав ее наполовину съеденный завтрак, поэтому ей не назначили никаких обязанностей по уборке. Позже я встретил матушку Хэ в большом коридоре: забравшись на лестницу, она смахивала перьевой метлой пыль сверху. Можно предположить, что поблизости никого не было, иначе она не стала бы так безрассудно обрушивать вниз клубы пыли.
Иными словами, в тот момент Лэлэ была единственной во всем Восточном флигеле, чье местонахождение было неизвестно.
И еще…
– Потому что пахло душистым луком, – спокойно ответил я.
Запах душистого лука выразительный и стойкий, его сложно не почувствовать. Человек, который съел душистый лук, еще некоторое время им пахнет. В тот миг, когда я потерял равновесие и полетел головой вперед, у водопровода витал тот запах – ароматный и вместе с тем вонючий; его можно было учуять, даже зажав нос.
Хотя завтрак в канун Нового года был немного обильнее обычного, он состоял лишь из молока, яиц и паровых булочек, а обед из-за уборки отменили. Душистый лук, разумеется, ассоциировался с цзяоцзы. Проблема была в том, что их готовили для новогоднего ужина и в обычных обстоятельствах никто не мог прикоснуться к ним раньше времени – на самом деле именно из-за страха лишиться права есть цзяоцзы никто не смел отлынивать от уборки.
Однако чуть позже я собственной кровью доказал, что исключения из правил все же существовали. В поднявшейся суматохе меня наспех отнесли на кровать, матушка Чжан обрабатывала мою рану ваткой, смоченной в йоде, йод припекал – было больно. Вскоре Толстый Папа, ухмыляясь, принес миску пельменей с начинкой из душистого лука – их специально для меня сварили раньше срока, а матушка Чжан еще и сказала, что душистый лук обладает свойством останавливать кровь и облегчать боль. Такое же исключение должно было случиться и раньше в тот же день.
Догадаться о причине было нетрудно – вероятно, это было средство, чтобы остановить непрекращающийся плач Лэлэ. Таким образом, рано утром в канун Нового года ей подали цзяоцзы, чтобы создать атмосферу праздника, как раньше – дома. Этот прием, должно быть, сработал, поэтому матушка Хэ смогла отлучиться и принять участие в уборке.
Таким образом, у Лэлэ было достаточно времени, чтобы устроить на меня засаду. Рядом с водопроводом находился туалет: если спрятаться там заранее, то запах душистого лука от тела перебивался бы другими запахами, и даже я не смог бы его заметить. Затем, воспользовавшись суматохой, когда все внимание было приковано ко мне, сбежать с места происшествия было бы не так уж сложно.
Оставался лишь один вопрос, ответа на который у меня до сих пор не было.
– Зачем? – Я резко поднялся, оказавшись почти наравне с Лэлэ, которая была на два года старше. Любопытство взяло верх над гневом и обидой.
– Э-это… – Лэлэ помедлила немного и задала встречный вопрос: – Тебе разве не больно?
– Больно. – Я потрогал лоб, где рана уже затянулась коркой, при легком нажатии на которую ощущалось мучительное покалывание.
– Но… почему ты не плачешь?
Я вдруг все понял, словно камень, лежавший у меня на сердце, внезапно превратился в легкий дым, и на душе стало невыразимо легко и свободно. Потеряв голову от самодовольства, я не смог сдержать счастливого смеха, все сомнения мгновенно развеялись.
Что нужно сделать, чтобы тебя не называли Плаксой-ваксой? Лучший метод, без сомнения, – это создать другого Плаксу-ваксу. Стоило лишь довести какого-нибудь ребенка до слез, и, конечно, эта кличка должна была перейти к нему. С точки зрения Лэлэ, парень, которому приходилось ходить, держась за стену, был легкой мишенью.
Раздался звук других шагов – похоже, кто-то, привлеченный моим смехом, приближался к нам. Лэлэ на мгновение застыла, а затем быстро убежала. Донесся едва уловимый запах молока, и я вдруг осознал, что это был наш первый разговор с глазу на глаз.
– Хо-хо, А-Да… Кажется, ты чему-то очень рад. – Отец Мартин похлопал меня по плечу; в его старческом голосе сквозил след прожитых лет, но он был полон модуляций и забавных мелодичных переливов.
– Отец! – воскликнул я все еще во власти возбуждения. – Вы принесли мне новые?
– Хо-хо, выходит, ты уже выучил все эти иероглифы?
Не говоря ни слова, я тут же взял один кубик и легко провел большим пальцем по грани с вырезанным иероглифом.
– «Три вань», – объявил я и одновременно перевернул кубик на столе лицевой стороной вверх, чтобы отец Мартин мог его разглядеть. – «Девять вань»… «Чжун»… «Семь вань». – И следом один за другим перевернул еще несколько кубиков.
– Ого, все верно!
Я довольно хмыкнул.
– А иероглиф «вань» ты запомнил даже с его чертами?
Я немного замешкался и с легким разочарованием покачал головой:
– Нет, он слишком сложный.
Как я ни старался, в лучшем случае мог запомнить лишь контур иероглифа «вань». Что же касается черт, то соседние насечки располагались практически вплотную друг к другу, не оставляя зазора, что делало их полностью неразличимыми. Для моего нынешнего уровня даже иероглиф 东 «дун» («восток») из Восточного флигеля был уже пределом. Однако у этих кубиков была очевидная закономерность: на всех
