клеем.
– На тигра – с фанеркой и молотком? Как это?
– Очень просто. Берешь фанерку в одну руку, молоток – в другую и едешь в уссурийскую тайгу. Там водятся тигры. Выходишь на тропу, встречаешь тигра, он в ярости прыгает на тебя. Ты выставляешь перед собой фанерку, он прыгает, протыкает ее когтями, ты быстро загибаешь когти молотком, и все – тигр прочно пришпилен к фанерке.
– Лихо. – Роза рассмеялась, лицо ее сделалось симпатичным, на щеках появились милые ямочки. – А как с пакетом охотиться на зайца?
– Также очень просто. Берешь обычный бумажный пакет, намазываешь изнутри клеем и кладешь где-нибудь в траве… А зайцы, они звери любопытные, какой-нибудь косой обязательно поинтересуется, что в пакете находится, сунет внутрь голову, пакет к зайцу и приклеится. Вслепую косой налетит на ближайшее дерево и расшибет себе голову. Останется только подобрать его и отправить в суп.
– Лихо! – еще раз повторила Роза, стерла с глаз выступившие от напряжения слезы, снова вгляделась в камыши и сердито помотала головой: – Ну что же это такое? Ничего не вижу! Где утки?
– Да вон, вон они, – шепотом произнес Бобылев, – изнутри к самому краю камышей подплыли. У них там, внутри, озерцо свое имеется, потому они такие смелые. Тут ондатры водятся?
– Не слышала. Нет, по-моему.
– Была бы ондатра, она живо распотрошила бы их гнезда. И охотников нет, вот утки и распустились. – Бобылев произнес слово «распустились», будто о детях, которых невозможно окоротить, огорченно подхватил под ногами комок земли, смял его и запустил в камыши.
Мельтешня во внутреннем озерце мигом прекратилась. Утки затихли.
– Когда собираешься поехать за ружьем?
– Не знаю. Может быть, завтра, может быть, послезавтра… Как получится.
– Меня с собою на охоту возьмешь?
– Что, очень хочется? – Бобылев с интересом взглянул на Розу.
– Любопытно же, – Роза, не понимая, почему Бобылев не может дойти до сути таких простых вещей, передернула плечами, – любопытно знать, почему люди увлекаются охотой? Ведь их интересует не только добыча, правда? Добычу можно купить на рынке или в магазине «Дары природы»…
– Это, если есть деньги. – Бобылев хмыкнул.
– Я так полагаю – увлекает сам процесс… Есть в нем что-то такое, – Роза сделала азартный жест, она умела быстро загораться, – что оправдывает и сбитые ноги, и порванную одежду, и простуду с ломотой, и язву желудка, которая, я знаю, есть у каждого охотника в связи с нерегулярным питанием…
– Процесс пошел, – с изумлением поглядел на Розу Бобылев.
– Вот мне и интересно, почему этот процесс пошел.
– Ладно, возьму, – пообещал Бобылев, вновь нашарил под ногами кусок земли, сдавил его пальцами, чтобы не рассыпался, и швырнул в камыши. Поднялся с корточек, отряхнул брюки.
– Аккуратист, – с уважением произнесла Роза и тоже поднялась. – Что, пора до дому до хаты?
– Пора.
Ночью она снова пришла к нему, и они опять схлестнулись в беззвучном азарте, давя в себе вскрики, опасаясь, что чуткий старик услышит их – Розе не хотелось, чтобы отец знал о ее личной жизни больше, чем ему положено, зажимала Бобылеву рот ладонью, когда тот начинал часто дышать и всхрипывать, Бобылеву же было все равно.
И пытался справиться с кошмаром в предрассветном сумраке, в котором, как он знал, затихают и черти и ангелы, и те и другие прислушиваются к тому, что происходит на земле; опустошенный Бобылев вытягивался на постели и расслабленно смыкал глаза.
Ему казалось, что он уснет быстро, но из этого ничего не получилось, он долго ворочался, подтыкал подушку то с одной стороны, то с другой, сон не шел к нему, вместо сна наваливался какой-то кровяной морок, из которого, как из тумана, высовывались разные лица, объединенные одним – лица эти были очень злые, испачканные кровью, с ощеренными зубами и распахнутыми в немом крике ртами, Бобылев различил среди них Шотоева, Кежу, Пыхтина, еще какого-то незнакомого, но имевшего очень породистое лицо человека, морщился, силясь понять, кто это, но понять не мог, и с досадою застонал; все тянули к нему руки и беззвучно открывали рты.
Он не знал, живы эти люди или мертвы, протестующе возил головой по подушке, пытался справиться с кошмаром, окружившим его, ощущал опасность, злился и страдал от собственного бессилия, от того, что не знает, где кроется опасность.
Уснул он лишь часов в восемь утра, когда солнце стояло уже высоко над хутором, а петух, привыкший отмечать время пением, охрип от собственного крика и, присмиревший, испуганный, расположился в тени, под сиреневым кустом в окружении хохлаток и, понукая их, обычно покорных, пытался что-то грозно сипеть, но грозно у него не получалось. Получалось смешно.
Увидев Бобылева в окошке, петух поспешно вскочил, прохрипел что-то своим подопечным, и куры быстро покинули насиженный угол.
– Загадите вы сирень так, что через пару лет она вообще ни одного цветка не даст, – недовольно пробормотал Бобылев, громко, с пистолетной силой хлопнул в ладони.
Петух от неожиданности подпрыгнул и трусовато припустил прочь. Куры, не понимая причины бегства, припустили следом.
Весь день Бобылев пролежал на кровати, из дома не выходил, и если бы не потребность позавтракать, а потом и пообедать, он бы и из комнаты не вышел…
В обед к нему заглянул Андрианыч.
– Ты чего, парень? Не занемог ли?
– Вроде бы нет.
– Тогда чего лежишь? Голос не подаешь?
– Думаю.
– Вполне безвредное занятие. – Старик улыбнулся и, качнувшись в сторону, тяжело оперся на палку. Стукнул ею по полу. Бобылев понял, что Андрианыч пьян – принял своего фирменного первача под борщ с котлетами и закосел. – А я-то думал – заболел. Раз заболел – надо зайти.
– Нет-нет, я здоров. – Бобылев сбросил ноги с постели, тронул пальцами холодный крашеный пол, отдернул: его словно бы обожгло снизу. – Отсыпаюсь. Работа у меня такая, что отоспаться можно только в отпуске.
– Ну какая может быть у инженера работа? Чистая, какая же еще? – Старик, щурясь, пытаясь поймать глазами свет, льющийся из окошка, стукнул палкой по полу и переместился поближе к окну – света он не видел, но свежее дыхание улицы чувствовал и ориентировался на него.
– Работа как работа, – Бобылев демонстративно вздохнул, ему показалось важным, чтобы вздох этот старик услышал, – раньше нас называли инженерами-экспедиторами, а сейчас я именуюсь ого-го как гордо: технический директор.
Старик уважительно наклонил голову.
– Платят-то хоть ничего?
– Терпимо, – отозвался Бобылев, натягивая на себя штаны. – На хлеб хватает, иногда даже покупаю икру и водку.
– Икра – это круто, – молодецким тоном, будто юноша с дискотеки, произнес старик, – мы же пользуемся икрой баклажанной, в лучшем случае – икрой, выпотрошенной из сазана.
Бобылеву
