неожиданно сделалось больно, он всосал сквозь зубы воздух и шагнул на поляну.
Мужичок вскинулся, заблажил громко, картаво, и Бобылев понял, что это и есть сосед, о котором Роза говорила – Ленька Карпов, рыбак и выпивоха, похожий на старый заплесневелый пень, – размахивая кулаками, он полез на Бобылева.
– Я те… Я те… – засипел, зашепелявил он, ткнул кулаком перед собою, целя Бобылеву в лицо, – чё подглядываешь?
Бобылеву даже увертываться не пришлось – Ленькин кулак не достал до него. Он чуть сдвинулся в сторону, глянул на Розу. Та продолжала лежать с обнаженными ногами – не стеснялась ни Бобылева, ни второго своего возлюбленного, ей было приятно, что мужики, как петухи, дерутся из-за нее: вид у Розы был довольный, улыбка прочно припечаталась к губам.
– Я те… я те сейчас рога сверну и в узелок завяжу, – просипел Ленька и вновь бросился на Бобылева, тот, стремительно наполнившись злостью, нездоровой краснотой, прилившей к его лицу, нанес короткий, без замаха удар.
Ленька словно бы наткнулся на невидимую преграду, взвизгнул тонко, в следующий миг у него осеклось дыхание, и он двинулся в обратную сторону, мелко заперебирал ногами, стараясь удержаться, завзмахивал руками, но не удержался и спиной всадился в кусты.
Под лопатки ему попала упругая сильная ветка, задержала на секунду и в следующий миг с пистолетным звуком лопнула. Ленькины ноги взметнулись высоко, выше головы, и он распластался на земле. Головой Ленька Карпов влетел в старую, вонькую, оставленную каким-то старателем в кустах кучу, заблажил громко, матерно.
– Не бей его, – лениво прокатывая слова во рту, поросила Роза, – а то поломаешь что-нибудь.
– Верно, его бить не надо, тебя надо бить, – мрачно произнес Бобылев.
– А меня-то за что? – удивилась Роза.
Кончив блажить, Карпов шумно забарахтался в кустах, поднялся, ладонью смахнул дерьмо с головы, вытер руку о траву и, вновь набычившись, тупо и слепо попер на Бобылева.
Бобылев поморщился:
– Вони-то!
– Я те… Я те… – Ленька взмахнул кулаком, в следующий миг ахнул, крик выскочил из него сам по себе, и Карпов, впустую хватая воздух ртом, щелкая зубами, вторично унесся в кусты. Вновь задом.
– Смотри, не убей его, – предупредила Роза.
– Постараюсь, – буркнул Бобылев. Он не бил Леньку по лицу, не бил даже в грудь, чтобы не остались синяки – нанес удары только в живот. Подумал о том, что напрасно он сюда шагнул…
Наверное, ему нужна была разрядка, ослепление чужой болью, короткое опустошение, после которого наступает внутренний покой, к коротконогому картавому Леньке он не испытывает никакой злости, как ничего не испытывает к Розе: ему совершенно все равно, с кем она путается, когда, где, и вообще, что есть Роза, что нет ее – один хрен.
– Иди ко мне, – спокойным голосом, будто ничего не произошло, – сказала Роза и протянула к нему руку.
– Не хочу, – равнодушно и очень обидно проговорил Бобылев.
– Ты не обижайся, мы с Ленькой занимаемся этим с детства, с пятого класса, – сказала Роза.
Бобылев не ответил – из кустов вновь с воем, шатаясь выбрался Карпов и двинулся на нетвердых ногах на Бобылева. Бобылев лишь сожалеюще улыбнулся, затем в лице его появилось что-то хищное, он выставил перед собой кулак, и Ленька сам наткнулся на него.
Взвизгнул, зашатался, рухнул на землю. Одну руку, правую, испачканную землей, с грязными ногтями, выбросил вперед и стал скрести около ног Бобылева, вгоняя ногти в землю. Бобылев, презрительно поморщившись, отряхнул ладони и шагнул прочь из кустов: понял, что оставаться ему тут нельзя. Если Ленька еще раз поднимется, он убьет его. А следом Бобылев должен будет убить Розу.
Убить, конечно, ничего не стоит, но вот дальше будет хуже: мороки с трупами всегда бывает много. Их некуда будет деть. Зарыть – найдут собаки, разроют, поднимут вой, утопить – всплывут, сжечь – следы останутся на земле, поскольку сжечь человека целиком бывает почти невозможно, человек – несгораемое существо…
В общем, драться дальше нельзя: дурачку Леньке будет плохо, да и жаловаться в милицию он может побежать. Бобылев неожиданно почувствовал себя беспомощным. Если на хутор приедут милиционеры и попросят предъявить документы, то Бобылев в качестве служебного удостоверения сможет предъявить им только пару гранат. Как матрос Железняк.
Фальшивым паспортом он так и не обзавелся, а подлинный предъявлять нельзя: наверняка среди милицейских блок-постов его фамилия уже хорошо известна… Бобылев тяжело вздохнул, огляделся и понурившись пошел к дому Андрианыча.
Ленька Карпов тем временем очухался, стер с головы остатки дерьма, выругался, потом сползал к реке, вымыл себе бестолковку. Вернулся, стуча зубами.
– А постоялец твой – зверь, – сказал он Розе.
– Брось ты! – лениво и медленно протянула та. – Обычный плохо пахнущий мужик, только очень нелюдимый…
– Нет, истинный зверь! Лупит без жалости. Такому не место среди людей.
– Не заводись, Лень, – томно, тихо, едва выговаривая слова, выговаривать их было лень, попросила Роза. – Отцепись от него. Обычный отдыхающий, инженер, культурный, а ты сразу – зверь…
Зубы у Леньки застучали сильнее.
– У тебя носовой платок есть? А то я простужусь. Холодно. – Ленька передернул плечами, посмотрел на свои руки.
Роза, пошарив в кармане, протянула Леньке платок.
– А по мне так тепло, – Роза сладко хрустнула костями, – лето здорово задержалось… Спасибо тому, кто управляет погодой – потрафил нам. И главное – комаров нет.
Ленька вытер платком голову. Пожаловался:
– Внутри все печет. Отбил он мне внутренности.
– Да не отбил. Он тебя не бил, только кулак подставлял, а ты сам на него насаживался, – сказала Роза, – я же видела.
– В милицию этого гада надо!
– Не кипятись, еще раз говорю. Мы тут все свои, без милиции обойдемся.
– Ых-хы, – обиженно вздохнул Ленька, выжал платок, улегся на плаще рядом с Розой, затих, задумавшись о сером своем, лишенном радостных всплесков житье-бытье, о том, что будет завтра… По его прикидкам выходило, что ничего хорошего не будет, ярких красок не прибавится. Будет то, что и сегодня. – Ых-хы! – вновь вздохнул он, заскулил от внутренней боли, от обиды, от того, что он оказался унижен перед женщиной.
А мужчина, которого унизили перед женщиной, – существо опасное. Ленька вновь зажато, слезно вздохнул. Хоть и считает Роза, что на этого дикого курдля не надо жаловаться, а он на него пожалуется. Если Розкин жилец отбил ему что-нибудь внутри, селезенку или желудок, то кто будет платить Леньке пенсию? Пушкин?
Вряд ли. Пушкину до этого нет никакого дела. Значит, нужно пойти в милицию и все рассказать. Если потребуется заявление, то оставить там и заявление. Завтра с утра он этим и займется.
По
