предлагаю, – хмыкнул хозяин и достал из холодильника бежевую банку «Элефанта»[728]. – А пожрать у меня нечего.
– А соцработники к вам не приходят? – спросил Якоб.
– Я этим сучкам запретил здесь появляться. Чертовы бабы везде суют свой нос и учат меня жить. Но я вообще нечасто выхожу из дома с тех пор, как сломал бедро и поимел перелом со смещениями и прочей гадостью. И никак эта сволочь не желала правильно срастаться, так что у меня теперь некоторые проблемы с передвижением. Брат раз в неделю приходит, запасы пополняет. Иногда и мусор выносит.
Габриэль Йенсен уставился на мешки на полу, как будто сам изумился, что они там оказались.
– Ну вот, шесть пакетов накопилось. Значит, он завтра придет. Ты слыхал, Чикчирик? Завтра кормежка будет. – Он засмеялся, подмигнул птице в клетке и посмотрел на Трокича. – А вы откуда взялись-то?
– Навели, – честно ответил Трокич.
– И кто же навел? Уж, наверно, кто-то из тех, кто недавно видел меня. Божечки милостивый… Впрочем, я не удивлен. Раз судим – навек осужден.
Трокич решил, что пора перейти к делу.
– Я знаю, что вы были осуждены за неподобающее поведение много лет назад. Но мы пришли по другому поводу. Нам стало известно, что у вас есть энтомологическая коллекция. Точнее, коллекция жуков.
– Ну и? Это что, незаконно? Желаете посмотреть?
– Чуть позже. Погибший мальчик, Лукас, очень интересовался насекомыми, особенно божьими коровками. Они ведь формально тоже к виду жуков относятся. А у нас в стране наверняка немного любителей такого специфического собирательства.
– Мне об этом ничего неизвестно.
– Нам также интересно, что вы можете рассказать об Айгиле Риисе. Его-то вы помните?
Серые глаза Габриэля Йенсена потемнели, и он сделал большой глоток пива. Потом вытер губы и рыгнул.
– Верно. Айгиля я хорошо помню.
Он уставился в некую точку на потолке и сидел теперь с отсутствующим лицом.
– Но при чем здесь то дело? Не я же его утопил. Он самоубился.
– Вы навели следствие на его родителей и сообщили, что во всем виноваты они. Почему вы это сделали?
Он засмеялся и пожал плечами:
– Я думал, они этого заслуживают.
– Вот с этого места поподробней! – внутренне закипая, потребовал Трокич.
Однако Габриэль Йенсен продолжал хихикать.
– Я же только что сказал, что не имею к тому делу никакого отношения. Ты чем слушаешь, болван?
Заместитель комиссара криминальной полиции проигнорировал грубость. И не такое слыхал.
– Потом вы подались в моряки. Так что большую часть жизни провели в море или как?
– Меня в городе не слишком привечали, вот я и решил взять паузу.
– Но Айгиля-то вы знали?
– Если вам так уж нужно, то да, я отлично знал Айгиля. Мне нравился этот несчастный парнишка.
– В каком смысле нравился?
– Да я знаю, о чем вы подумали. Нет, совсем не в том смысле. Он изредка стриг траву у меня на участке, я ему за это платил. А потом мы с ним спортивные соревнования какие-нибудь по телику смотрели.
– Ну а что все-таки насчет родителей? – спросил Якоб.
– Они-то его и погубили.
– То есть утопили?
– Нет, он сам себя жизни лишил. Но это они довели его до смерти.
Он неожиданно замолчал, как будто внезапно понял, что проговорился.
– Вот черт! Вам-то что еще от меня нужно? Я сказал все, что имел сказать.
Он перевел взгляд с одного полицейского на другого.
– Хотите посмотреть моих жуков?
– Думаешь, он лжет? – спросил Якоб, когда они уже возвращались в Орхус.
Трокич раздраженно пролистнул «Сломленную любовь»[729] Джо Сатриани на магнитоле в машине. Когда-то он замирал от этой композиции, этого великого, с морем фантастических звуков инструментального шедевра, подтверждавшего, что Сатриани заслуженно занимает место в суперлиге гитаристов. Ровно до встречи с юристкой. Они лежали в постели и слушали музыку. И как это часто случалось раньше, она водила кончиком пальца по венам у него на руке, словно изучая карту, и вдруг сказала, что если он в ближайшем будущем не сделает усилия над собой и не станет более открытым людям, то закончит очень и очень одиноким человеком. И все же он надеялся когда-нибудь снова услышать эту композицию. Ведь это одно из лучших творений гения игры на гитаре.
– Нет.
– Ты так запросто веришь ему? По-моему, он врал как сивый мерин.
– Лжецов трудно вывести на чистую воду, – ответил Трокич, – когда на кон поставлено не слишком много. Но это не тот случай. Да и зачем ему врать нам в нынешней ситуации.
Якоб пожал плечами:
– На твоем месте я бы не стал ему верить.
– Понятно. Но представь, какую роль он мог сыграть в нашем деле, если передвигается на ходунках. В кои-то веки ведь может идти речь о случайном совпадении.
– Так что ж, выходит, мы опять никуда не продвинулись, – Якоб запустил пятерню в свою взлохмаченную шевелюру. – Ладно, теперь, когда мы без посторонних глаз, можешь сказать, что ты узнал о Синке? Она вернулась?
Трокич съехал на другую полосу и повернул на Прибрежное шоссе. Да уж, от Якоба ничего не скроешь. Тот читал его мысли, точно открытую книгу.
– Нет, – ответил Трокич. – Но раз ты спрашиваешь, придется кое-что тебе рассказать.
41
Казалось, будто прожитые годы отражались на лице Якоба, пока он в мыслях возвращался к той своей давней жизни. Перед его глазами проплывали разоренные деревни и его юная любовь. Он дважды провел в Югославии по полгода.
– Черт, не знаю, что и думать, – признался он, когда Трокич рассказал ему о встрече с Иво в Загребе. – Нет, кофе тут не годится, надо что-нибудь покрепче.
Якоб подозвал официантку и заказал два кофе по-ирландски. Они сидели в кафе «Бадди Холли», недалеко от управления полиции. Зал был битком, но все посетители пребывали в каком-то полусонном состоянии, разомлев от тепла и непрерывных возлияний. На улице снег перестал, и людские толпы снова задвигались по скользким тротуарам. Трокич сделал глоток кофе, обдумывая, что бы ему сказать другу.
Он встретил Якоба в разгар военных действий в Петринье, куда ездил по делам благотворительной организации «Сент-Патрик». Якобу показалось интересным знакомство с человеком, имевшим и датские, и хорватские корни, и когда он вскоре приехал в Загреб незадолго до начала бомбардировок города сербами, они встретились за кружкой пива. Трокич пригласил Якоба к своей двоюродной сестре и ее мужу, в доме которых в нескольких километрах от столицы он и сам жил. И там Якоб по уши втрескался в юную кузину Трокича Синку, которая своей точеной фигурой и красивыми глазами
