пахло спиртным, быстро сжевал головку лука и в кабинет начальника ввалился такой благоухающий, что тот невольно помахал перед носом ладонью:
– Ну и дух от тебя!
– Самый что ни есть земной, – нисколько не смутившись, ответил Сергеенко, – крестьянский!
– Тут из города интересуются твоим подопечным хутором, – начальник райотдела покосился на трубку, которую держал в руке, – все там у тебя тихо, никто никого не убил?
Сергеенко мигом вспомнил потного утреннего посетителя.
– Никто никого вроде бы не убил, но утром один хуторянин был у меня. Правда, пальцем сделанный, но… Граждане-то разные бывают. На постояльца жаловался…
– Чего такое? – насторожился начальник райотдела. – На кого жаловался?
– Да постоялец у них на хуторе появился, отпускник из Краснодара… Долгорукий очень. А так все тихо.
– Мер никаких не принимал?
– Не успел еще.
Начальник райотдела передал это Ерохову, выслушал, что тот сказал в ответ, покивал с хмурым видом и пообещал:
– Ладно, так и поступим… Без вашей команды на хутор ни-ни… Никто ни одной ногой! – Повесив трубку, он задумчиво оглядел Сергеенко и произнес: – Что-то затевается, а что именно – не говорят. Как всегда. – Он вздохнул. – Насчет хутора слышал, Сергеенко?
– Слышал, – произнес Сергеенко с деланным сожалением, он хоть и собирался завтра поехать на хутор, но ехать ему не хотелось… И вообще, в ближайшие две недели он никуда бы не поехал.
– И чего ты слышал? – строго спросил начальник.
– То, что без команды из Краснодара на хутор – ни-ни.
– Правильно. Как немцу в партизанскую зону – только по команде.
Если бы Сергеенко вздумал побывать на хуторе и проверить у Бобылева документы, неизвестно, чем бы такая проверка закончилась. Скорее всего, вряд ли коллеги из райотдела увидели бы своего сотрудника – тонконогого капитана в растоптанных кирзовых сапогах, живым, Бобылев не выпустил бы его из хутора…
Параллельно сотрудники Головкова искали в горах трупы Лизки Фирсовой и ее несчастной подруги. И нашли. Трупы уже начали разлагаться, над каменными рсщелинами висел сладковатый, вызывающий невольную тошноту дух, вились вороны, жадно щелкали костяными ртами, вздыхали – знали, что вряд ли им удастся забраться в каменную глубь и отведать тухлятины, а вот мелкие зверюшки, хорьки да лисы, те проделали к трупам дорожку, понемногу объедали их, дрались между собой из-за какого-нибудь куска, по-собачьи тявкали, рычали, но поскольку были сытые, до крови дело не доводили. Звери – не люди, друг дружке зла не желали.
Лапик обрисовал место, где были убиты девушки: он слышал от Бобылева, что их положили на пикнике, и полянку ту, пикниковую, знал; от Федорчука тоже слышал кое-какие подробности, тот откровенно хвастал своей причастностью к происшедшему…
В городском управлении милиции находилось заявление Лизкиной матери о пропаже дочери, кроме того, она просила помочь ей деньгами, поскольку старушке не на что было содержать своего прожорливого внука… Начальник управления попросил Головкова разобраться с заявлением.
Заявление пенсионерки Александры Федоровны Фирсовой легло в уголовное дело, возбужденное в день ликвидации «Горной сосны».
Поиском трупов занимался Шуня и справился с заданием блестяще – у него вообще обнаружились способности ищейки… С тремя сотрудниками он приехал на поляну, обезображенную крупным черным кострищем, зажал пальцами нос и спросил у спутников:
– Чувствуете, какое амбре висит в воздухе?
Те тоже зажали носы, угрюмо глянули на Григорова. Потом один из них, пожилой старшина, ответил за всех:
– Дохлой собакой пахнет!
– Вовсе не собакой – людьми, – возразил Григоров, велел младшему лейтенанту в серой пятнистой форме: – Собери вещдоки около кострища… Видишь их? Вон шкурка от колбасы, вон пустая бутылка, вон бумага… все собери! А вот тут вырежи кусок дерна, – он показал ногой на бурые пятна, отпечатавшиеся на короткой жесткой траве – это была Лизкина кровь, – дерн, по-моему, пригодится следствию. А вы… – он повернулся к двум другим милиционерам, – вам надлежит выполнить генеральную задачу: достать из расщелин то, что осталось от трупов, и завернуть в целлофан. Один труп находится вот в этой расщелине, – он безошибочно подошел к краю каменного колодца, в который была сброшена Лизка, – другой вон в той. – Он указал на расщелину, в которой лежала Инна.
Проявил Григоров и следовательскую смекалку – точно высчитал и восстановил картину того, как были убиты Лизка Фирсова и бухгалтерша Инна.
Головков ходил озабоченный, его теперь часто вызывали в городское и краевое управления внутренних дел – «для согласований», раньше звонили по телефону и давали накачку, давили, требовали, грозили поснимать с погон звездочки, а сейчас, когда банду ликвидировали, начальство говорило ласково, Головкову даже намекали, что он достоин премии в размере оклада, подполковник на это реагировал по-своему: у него мрачнело, делалось тяжелым, чужим лицо, он отводил глаза в сторону и в такие минуты старался больше молчать, чем говорить.
Ведь если он будет говорить, то обязательно скажет что-нибудь не то.
Еще он нехорошо удивлялся тому, какой непоправимый урон умудрилось нанести бандитское товарищество с ограниченной ответственностью, сколько пролить крови: уничтожить семью Попондопуло, семью отставного кагебешника, инспектора ГАИ и двух автолюбителей, Леньку Коркина с матерью, двух сотрудниц сельхозакадемии… И список этот наверняка далеко неполный. Потери, как на войне.
– Ты чего хмуришься, подполковник? – спрашивали его в краевом управлении. – Хмурее осени стал… Радоваться надо, а не хмуриться. Такую банду накрыл – впору к ордену тебя представлять.
Головков, когда с ним заводили такие разговоры, еще больше замыкался в себе, лицо у него становилось совсем чужим, кожа на щеках немела, рот словно бы сводила судорога, он хотел сказать пару-тройку каких-нибудь толковых слов и не мог, силился, краснел от натуги, но слова никак не хотели соскакивать с языка, прилипали к нёбу, в голове была сплошная мешанина, каша, словно бы в черепушку попала пуля.
Но долго молчать было нельзя, народ в краевом управлении работал языкастый, злой, мог и начальству пожаловаться, и подполковник с трудом выдавливал из себя:
– Не мне надо выдавать премию в размере оклада, а моим подчиненным, которые этих денег достойны больше меня…
Такая постановка вопроса устраивала сотрудников краевого управления – выходит, Головков не только со своими сотрудниками готов поделиться славою, но и с ними тоже.
Когда хоронили Лизку Фирсову – в двойном цинковом гробу, запаянном вглухую, со швами, тщательно обработанными кислотой и расплавленным оловом, чтобы не было ни одной малой щелки, в которую мог бы пробиться убийственный запах тлена, запросто сваливающий с ног огромных мужиков, Лизкина мать – с темными кругами под глазами, выпившая, – молча рухнула на землю. К ней с криком кинулся хрупкий большеголовый пацаненок, обхватил руками за шею, затеребил: «Бабуля! Бабуля!», из глаз его
