его не зацепить случайно.
– Ну, один ребенок – это не «полна горница людей»… Десять минут назад народу там было, как семечек в арбузе, а сейчас один ребенок остался. Все, пора!
– Подождем еще несколько минут, – попросил Кузьмин.
Прокурор Лысенко тоже был здесь, в командной группе захвата: ныне ведь как стало – без прокурора ни шагу, сделаешь один шаг без него – тут же обвинят в нарушении прав человека. Лысенко был молчалив, сосредоточен. Головков подошел к нему:
– Извини, Сергей Сергеевич, что времени уделить тебе не могу. Видишь, что творится? Запарка, как на горячем производстве.
– Когда стрельба начнется, будет еще горячее.
– Может быть, – уклончиво, с мягкой усталой улыбкой ответил Головков, он не хотел посвящать прокурора в детали происходящего: к чему Сергею Сергеевичу лишняя головная боль? У него своей головной боли хватает.
– Вот и выбрались мы с тобою на охоту, – грустно проговорил Лысенко.
– Только вот это какая охота. На человека. Впрочем, Бобылев – это не человек. Волк!
– Неудачная будет это охота.
– Почему ты так считаешь?
– Не считаю – чувствую, – Лысенко тронул себя рукою за грудь, – вот тут сидит некий механизм, он подсказывает. – На лице его возникла далекая печальная улыбка. – Да! – вспомнил он. – Ты мне прислал бумаги на некоего Цюпу, юриста… Посмотрели мы их, плюс то, что имелось у нас… В общем, я думаю, суд впаяет этому Цюпе по полной программе. По всей строгости закона. Вчера вечером был оформлен ордер на обыск.
– А мы сделали обыск у его сестры Галины. Она была любовницей Шотоева, руководителя банды. Тоже кое-что нашли. Деньги. Несколько сот тысяч долларов, золото, камни.
– Неплохо. – Прокурор не удержался, насмешливо хмыкнул.
– А вот в гостинице, где Шотоев номер уже больше года снимал, – хоть шаром покати. Только одежда, бритва, две книжки – обе, между прочим, по уголовному кодексу, тапочки и две бутылки белого вина в холодильнике. Все свое богатство он перетащил к Галине Цюпе. Хотя в Чимкенте у него осталась жена и трое. – Головков умолк, сощурился, неожиданно присел и потянул за рукав Лысенко: – Вот он!
– Кто?
– Да Бобылев. На крыльце дома появился.
Момент, когда старуха Карпова приходила в дом Андрианыча, Бобылев засек. Засек сквозь чуткий, очень непрочный сон, какой бывает только у зверей, – он слышал бормотанье двух старух во дворе, голос Андрианыча, засек тихий голос Розы, звуки эти не обеспокоили его, окончательно он проснулся от тишины.
В доме неожиданно установилась болезненно тревожная, опасная, осязаемая, словно боль, тишина, с такой тишиной Бобылев был знаком, он мог помять ее пальцами, словно ткань.
Приподнявшись, Бобылев привычно выглянул: такой кладбищенской тиши в доме еще не было. В окно – на улице никого, только петух мирно дремлет, стоя на одной прочной мускулистой ноге, Бобылев перевел дыхание – воздух подступил к глотке почему-то изнутри, запер горло прочной пробкой, сердце застучало усиленно, громко. Бобылев проворно скинул ноги на пол. Поймал пальцами ног сделавшиеся вдруг непослушными, увертливыми тапочки.
Спал он в брюках – в этот раз лег спать, почти не раздеваясь, в брюках и в рубашке, оставив на всякий случай гранату на поясе, – поэтому время на штаны тратить не пришлось, – так в рубахе и в штанах, в тапочках выскочил на крыльцо.
Сделал стойку, огляделся – ничего вроде бы подозрительного. Тогда почему же так оглушающее сильно колотится сердце? Бобылев попытался успокоиться, прижал одну руку к шее, помял пальцами жилы, которые почему-то дрожали, будто он угодил под удар электричества – никогда такого с ним не было, оглянулся и, всматриваясь в темноту сенцов, позвал хриплым шепотом:
– Андрианыч! Роза!
Нет ответа. Бобылев понял, что в доме он остался один. Может быть, еще негритянистый Розкин малец, который беззаботно сопит в своей кровати, и все.
– Андрианыч! Роза!
Вновь никакого ответа. Состояние некоего липкого парализующего возбуждения не проходило. Бобылев подтянул штаны с брякнувшей на поясе «лимонкой» и торопливо побежал по деревянным сходенкам, проложенным от крыльца к деревянной будке с остроугольной крышей и кокетливым сердечком, вырезанным прямо в середине двери.
В уборной он быстро справил малую нужду и едва ли не целиком втиснув лицо в широкое, вырезанное щедрой рукой сердечко, начал внимательно оглядывать округу. Беспокойство не проходило.
Было уже довольно светло, край неба окрасился яркой переливчатой желтизной, еще минут пятнадцать и начнет подниматься солнце. На хуторе по-прежнему было тихо. Даже петух и тот изменил самому себе – не кричал, не славил зарождающийся день. Бобылев подумал о том, что осенняя пора, особенно такая, как эта, поздняя – самая благодатная, безмятежная: старые заботы кончились, новые еще не начались, можно и в кровати понежиться, и водки принять с утра, хотя ни того ни другого не было: и в постели не нежились, и водкой если и баловались, то во второй половине дня и, главное, – в меру.
Сделав несколько глубоких вдохов, Бобылев попробовал унять беспорядок, творившийся внутри, но из этого ничего не получилось, не справился он с самим собою, болезненно сморщился, дернул головой, будто от укола, и вдруг увидел трех человек в пятнистой форме, с десантными автоматами в руках.
Не поверив тому, что видит, Бобылев зажмурился, шевельнул губами, произнося смятое «Свят, свят!», открыл глаза, рассчитывая, что молитва поможет и видение исчезнет, но не тут-то было, видение не исчезло – трое в пятнистой форме, настороженно оглядываясь, двигались по тропке за кустами, окаймлявшими соседний участок.
Теперь он понял все. Все понял… И откуда взялось это гнетущее ощущение тревоги, и как родилась непривычная страшная тишина, и почему так безлюдно стало на хуторе. Он судорожно зашарил пальцами по поясу, проверяя, что у него есть с собою, досадливо сжал глаза и в следующий миг услышал некий плач – свой собственный плач, хотя никогда ранее не плакал: с ним ничего, кроме ножа и одной гранаты, не было.
Внутренний плач этот родил несколько зажатых всхлипов, дрожь, от которой у Бобылева даже застучали зубы, и он вялым, плохо соображающим кулем вывалился из уборной и по сходне побежал в дом за оружием.
Воздух сухо треснул, со стороны кустов, за которыми только что перемещались люди в пятнистых костюмах, послышался предупреждающий окрик, и затоптанную деревянную сходню прямо перед Бобылевым перерубила автоматная очередь. Лишь щепки полетели в воздух.
Выматерившись, Бобылев метнулся назад, к уборной, – понял, что к дому ему пройти не дадут. Задышал тяжело, перемахнул через плетень, за ним одолел низкие, украшенные черными размякшими ягодами кусты и понесся к реке.
Метров через двести остановился, присел оглядываясь. Если его еще только берут в
