Ознакомительная версия. Доступно 32 страниц из 212
и явно надеясь, что его не заставят на самом деле выполнять свое обещание.
— Сорок кобыл, — мечтательно проговорил Генри, — сорок жеребят...
Определенно один из них должен попасть в Дерби.
— Э-э, — сказал я с апломбом новообращенного. — Сорок жеребят это чересчур. Тридцать пять — и то уже неплохо. Некоторые кобылы «не зацепят», как говорится.
Генри выказал легкую тревогу.
— Это что же, значит, пять или шесть взносов нужно будет вернуть?
Это не повредит программе Нолеса по возмещению ссуды?
Я покачал головой.
— За коня такого калибра, как Сэнд-Кастл, все взносы выплачиваются наперед. Услуги подлежат оплате независимо от результата. Таков порядок в Британии и, разумеется, в Европе. В Америке в ходу система «нет жеребенка — нет взноса», даже за элитных жеребцов. То есть считаются живые жеребята.
Живые, на ножках и сосущие.
Генри расслабился, откинулся на спинку стула и улыбнулся.
— Вы действительно узнали многое, Тим, с тех пор как началась эта история.
— Это увлекает.
Он кивнул.
— Я знаю, это необычно, но что вы скажете насчет непосредственного присмотра за деньгами банка? Будет Нолес возражать, если вы наведаетесь к нему время от времени?
— Не думаю. Не в общих интересах.
— Отлично. Так и поступим. Будете докладывать о течении дел. Должен сказать, что ни одна лошадь никогда не производила на меня такого впечатления, как Сэнд-Кастл в тот день.
Генри так откровенно восхищался жеребцом, что «Эктрин» в конце концов авансировал Оливеру Нолесу три из пяти миллионов, а оставшиеся два внесли частные вкладчики. Анализ семени был великолепен, владелец получил плату, и жеребец стоял во дворике в Хартфордшире рядом с Ротабоем, Летописцем и Длиннохвостым. Декабрь своим чередом подходил к Рождеству, деревья по всему Лондону засверкали лампочками, и по вечерам уныло валил мокрый снег. Повинуясь минутному импульсу, я отправил Кальдеру Джексону открытку с красивыми рельефными малиновками, желая ему всякого добра, и чуть ли не по возвращении с почты получил (на адрес офиса) послание (картинку с лошадью работы Стаббза) с искренней благодарностью и просьбой, если меня это заинтересует, как-нибудь навестить его усадьбу. В таком случае не могу ли я позвонить телефон прилагается.
Я позвонил. Он был приветлив и гораздо более непринужден, чем обычно.
«Подъезжайте», — сказал он, и мы условились на следующее воскресенье. Я сказал Гордону, куда собираюсь. Мы работали над межбанковской ссудой в девять с половиной миллионов на пять дней, которая выдавалась конкуренту, и для этого мало что требовалось сверх нескольких телефонных звонков и простого обещания. Мои волосы почти уже не вставали дыбом от размаха и скорости таких дел, и сам я на днях, заручившись лишь устным согласием Вэла и Генри, выдал семь миллионов ссуды на сорок восемь часов. Штука заключалась в том, чтобы не одалживать на более долгий срок, чем мы сами будем способны занять необходимые фонды:, если проморгаем, нарвемся на риск выплачивать более высокие проценты, чем ползаем по ссуде; процесс, физически ранящий Вэла Фишера. Был в прошлом случай, когда из-за клиента, задержавшего выплату, он должен был занять несколько миллионов на восемнадцать дней под двадцать пять процентов, и он так никогда от этого и не оправился.
Большинство наших сделок не были столь тяжеловесными, и следующей в моей повестке дня стояла просьба ссудить двадцать пять тысяч фунтов человеку, который изобрел корзинку для ненужных бумаг, приспособленную к использованию в автомобилях. Он нуждался в средствах для раскрутки. Я прочитал письмо Гордону, который быстро повернул большой палец книзу.
— Жаль, — сказал я. — Это крайне необходимая вещь.
— Слишком мало просит. — Гордон поместил левую руку меж колен и зажал ее там. — Так пропадали изобретения и посерьезней.
Я согласился с ним и написал короткую записку с выражением сожаления.
Вскоре после этого Гордон оторвал взгляд от своих бумаг и спросил меня, что я делаю на Рождество.
— Ничего особенного, — сказал я.
— Не собираетесь к вашей матушке в Джерси?
— Она в круизе по Карибскому морю.
— Мы с Джудит были бы не прочь... — он прочистил горло, — если бы вы присоединились к нам. Приезжайте на сочельник, останетесь дня на три, четыре. Только если захотите, разумеется. Не могу сказать, что у нас будет много развлечений... но, во всяком случае, мы вас приглашаем.
Благоразумно ли, подумал я, провести рядом с Джудит три или четыре дня, когда три или четыре часа в Аскоте отозвались таким мучительным искушением? Благоразумно ли, когда один ее вид пробуждает такое физическое желание, оставаться столько ночей — так близко — под ее кровом? Глупее некуда.
— Благодарю вас, — сказал я, — с удовольствием. — И подумал: ты чертов дурак, Тим Эктрин, и если тебе будет больно, то лишь по твоей собственной дурацкой вине.
— Вот и хорошо, — сказал Гордон, и, похоже, он вправду так считал.
— Джудит обрадуется. Она боялась, что вы собираетесь праздновать с друзьями помоложе.
— Я ни с кем не договаривался.
Он удовлетворенно кивнул и вернулся к своим занятиям, а я стал думать про Джудит, которая хочет, чтоб я оставался с ней, потому что, если бы она не хотела, меня бы не пригласили. Будь я в здравом рассудке, я знал бы, что идти не должен, но я знал, что пойду.
Усадьба Кальдера Джексона в Ньюмаркете, куда я попал в следующее воскресенье, оказалась образцом рекламной продукции, в которой каждая мелочь была продумана, дабы угодить публике до тошноты. Сам двор, прямоугольник, с трех сторон огороженный зданиями, украшала декоративная зеленая лужайка, в центре которой росло причудливое дерево, а перед денниками с малыми интервалами расставлены были ярко раскрашенные вазоны, сейчас пустые, без цветов. Еще имелись разбросанные там и сям парковые скамьи, и узорные решетки ворот и оград в виде завитков черного железа, и заметная издали арка с выпуклой надписью наверху: «Приют Отдохновения — здесь».
Сбоку, за пределами главного двора, стояло маленькое отдельное строение, выкрашенное в ровный белый цвет. На двери был большой выступающий красный крест с единственным словом под ним: «Приемная».
Двор и приемная были первое, что попадалось на глаза посетителям; дальше, загороженный деревьями, стоял собственно дом Кальдера Джексона, более укрытый от любопытных глаз, чем его бизнес. Я припарковался рядом с другими машинами на полоске асфальта и пошел звонить в колокольчик. Парадную дверь открыл слуга в белой форме. Дворецкий или санитар?
— Прошу вас, сэр, — почтительно сказал он, когда я представился. Мистер Джексон вас ожидает.
Дворецкий.
Интересно было увидеть драматическую шевелюру в домашней обстановке, напоминавшей чрезвычайно разросшуюся хижину былых времен. Мне запомнился громадный зал, дубовые балки, пол, вымощенный плитняком, ковры, мебель темного дуба, огромный кирпичный
Ознакомительная версия. Доступно 32 страниц из 212
