меня начинается второй раунд, и завершается он в четыре часа дня, когда американский сегмент рынка начинает закрываться. Делаю последний заход, потом заполняю журнал сделок – да-да, это помогает – и снова читаю новости.
Став внутридневным трейдером, вы можете проводить за компьютером пару часов в день, я же способна заниматься своим делом и по пятнадцать часов – работа приносит мне удовольствие. Трейдинг – единственное занятие, во время которого я наслаждаюсь ощущением риска.
Не каждый способен зарабатывать на жизнь таким образом, но у меня получается, и моя профессия приносит вполне приличный доход.
Пыталась поделиться идеей с Габриэлем – а как иначе? Увы, он всегда сопротивляется, даже в мелочах. Когда бронировала отель, хотела взять ему отдельный номер, но он сказал, что это слишком.
Пришлось согласиться на двухместный. Боялась, будет неловко – все же прошло столько лет, – однако ничего подобного не случилось. Снова вместе – самая обычная наша нормальность.
Я открываю роман итальянского автора.
Бегаю глазами по страницам, однако слова не задерживаются в памяти, утекают, как вода сквозь сито.
Я могла бы зарабатывать куда больше, но решила, что мне это не нужно. Хотя торговля акциями вдохновляет, я не горжусь своим занятием – оно ничего не приносит экономике, просто увеличивается остаток на личном брокерском счете. Поэтому я знаю меру, не пытаюсь удовлетворить самые сумасшедшие желания. Я живу в Нью-Йорке, в ужасном новом доме с ослепительно-белыми стенами, скучными серыми полами и самодовольно сверкающими хромом и кафелем кухней и ванной комнатой. Честное слово, предпочла бы обосноваться в одном из слегка обветшавших, довоенной поры зданий напротив Центрального парка или на берегу Гудзона, но, как уже говорила, боюсь позволить себе слишком много уюта и удовольствия.
Гости «Ары» постепенно расслабляются, скидывают футболки и нежатся на солнце – похоже, отрешились от происходящего. Кое-кто из взрослых уже плещется в бассейне; служащий отеля подходит ко всем по очереди, кому-то приносит стакан воды, другим – коктейль или закуску.
Не могу думать о еде, сразу становится тошно. Просто дышать – и то тяжело.
Наверное, надо сменить позу. Сажусь, выпрямив спину и свесив голову. Увы, не сработало. В груди ужасно давит – пытаюсь сделать глубокий вдох, но ничего не выходит.
Я закрываю глаза и тут же вижу страшную картину: Габриэль с заведенными за спину руками и опущенной головой, на лице – красно-синие отсветы от маячка полицейской машины. Габриэль в зале судебных заседаний, в оранжевой робе, Габриэль за решеткой…
За грудиной возникает острая боль, поднимается вверх, к горлу. На меня словно давит тонна груза.
Думай о хорошем…
Думай о…
Чарли! Моя собака, мой идеальный добрый мальчик… Я мысленно ощущаю его запах после прогулки по жаре. Бестолковое создание, помесь немецкой овчарки с бог знает кем еще. Он вошел в мою жизнь с неимоверной легкостью – сразу свернулся клубком на диване, когда я привезла его домой три года назад. Эх ты, недотепа, словно говорил он, я тебя так долго ждал…
Не могу дышать…
Даже сглотнуть не получается – горло сжало спазмом.
Габриэль не видит, как мне плохо, лежит, прикрыв лицо панамой.
Надо взять себя в руки.
Уже много лет я пытаюсь приручить своего внутреннего дикого зверя – постоянную тревожность. Мой круг общения всегда сводился к Габриэлю, а на довольно коротком отрезке жизни – к Габриэлю и Энни. Потом одна умерла, другой уехал, и я стала искать варианты, как проводить время вне торговли акциями. Обычные для многих развлечения, как выяснилось, мое сознание не приемлет, поэтому каждый день передо мной вставал ограниченный выбор: заниматься тем, что меня страшит, или умирать от скуки.
Я выбрала скалолазание, и две девушки из нашей секции, Кара и Джесси, стали моими напарницами. С Карой я пересекаюсь по вторникам, с Джесси – по пятницам. Каждое занятие превращается в борьбу с навязчивыми мыслями: вдруг я ее не удержу? Вдруг она меня не удержит? Вдруг я плохо затянула узел? В любом случае скалолазание для меня больше тренировка для ума, чем для тела.
Плеск воды в бассейне доносится будто издалека. Я крепко зажмуриваюсь, а когда открываю глаза – словно смотрю на мир из глубокого темного туннеля.
Похоже, у меня сердечный приступ?
Нет, нет! Пытайся прийти в себя, Фрида!
Два раза в неделю я хожу на курсы гончарного мастерства. Делаю форму из глины, потом засовываю ее в печь для обжига. Гончарное дело – полная противоположность скалолазанию. Оно умиротворяет. Тут не о чем думать – сиди себе, смотри, как вращается круг, любуйся созданными тобою хрупкими изделиями. После окончания мастер-класса я привожу себя в порядок и иду в ирландский паб за углом выпить пива с парой-тройкой других участниц.
Я поднимаюсь с шезлонга и ощущаю под ногами твердую землю – точнее, шероховатую напольную плитку. Наконец что-то реальное… Терпеливо жду, когда давление в груди исчезнет. Нет, не отпускает, хоть тресни.
Неужели я умираю?
Возможно, именно такие ощущения испытываешь, когда приближается смерть?
Нет, я не могу умереть! Дома меня ждут дела.
Чарли, Кара, Джесси, девочки из гончарной мастерской… Моя машина, в конце концов.
Я купила старый кабриолет «Фиат 500», как только смирилась с осознанием, что в Сиэтл больше летать не буду. По выходным, особенно весной и осенью, гоняю по загородным дорогам, опустив откидной верх. Мне принадлежит весь штат, за исключением одного про`клятого района. За городом есть на что посмотреть. Я фотографирую цветущие деверья, слушаю пение птиц, останавливаюсь у маленьких закусочных. Впереди меня ждут новые дороги, птицы и придорожные кафешки.
Видимо, Габриэль почувствовал, что со мной неладно, – он скидывает с лица панаму и садится.
– Что случилось?
– Не могу дышать, – отвечаю я.
На самом деле безмолвно шевелю губами – вряд ли ты способна произнести хоть слово, когда в легких нет ни капли кислорода.
– Ну-ка присядь, – велит Габриэль и помогает мне устроиться в шезлонге. – Согнись, опусти голову между колен.
Надеюсь, он знает, что делает.
– Что с ней?
Кажется, это Ласло. Руки у меня онемели, я вообще не чувствую тела. Сижу с закрытыми глазами. Вновь пытаюсь заговорить, однако лишь судорожно глотаю воздух.
Рука Габриэля сжимает мое плечо.
– Фрида… Тебе лучше? Ты сегодня что-нибудь ела?
Несколько секунд назад он был спокоен и уверен в себе, теперь же его голос звучит тревожно.
Я мотаю головой.
– Простите, – говорит Ласло. Я поднимаю голову, но не вижу, к кому он обращается. – Здесь есть врач? Человеку плохо!
– Не надо… врача, – выдавливаю я.
Звук собственного голоса вселяет в меня надежду. Похоже, дыхание вернулось? Похоже… Господи, как
