шестьдесят пять, и она не сомневалась, что на этом все.
Нэнси совершенно точно не хотела больше никаких мужей. А уж любовников – такого она и представить не могла. Даже партнеров – так сухо люди обозначали тех, с помощью кого заполняли старость, спасаясь от страха и одиночества. Ей было вполне неплохо одной. Она даже не чувствовала себя одинокой, когда ушел Грэм, – это стало облегчением после восемнадцати месяцев мучительных метастаз рака простаты. Нэнси было чем заняться – сперва продажей Бельведера, огромного старого дома, которым они с Грэмом много лет управляли как отелем, потом распродажей вещей и переездом в новое жилище, маленький домик с видом на гавань. И новой работой в Поселении. Все это было увлекательно, и она чувствовала себя в гармонии с миром. Чувствовала себя счастливой.
Честер был просто ее новым коллегой. Бородатый, в старой фетровой шляпе с пером и большой кожаной куртке, он казался настоящим поселенцем семнадцатого века. Она немного его знала. Видела в городе много раз. В повседневной одежде он выглядел как строитель или ландшафтный дизайнер, каких в Гранитной гавани предостаточно. Но она не обращала на него внимания. Он был симпатичным – вот каким словом она обозначила его сначала. Симпатичным, тихим и сдержанным.
Она слышала, что он продавал дрова. Ей они как раз понадобились – у нее была хорошая дровяная печь, – и она решила купить их у кого-то знакомого. Он принес их к ней в дом, положил на террасе. Был поздний вечер, жаркий период конца сентября, и она предложила ему зайти и выпить воды. Он увидел ее фото – Нэнси верхом на верблюде, – сделанное, когда они с Грэмом путешествовали по Нилу.
Он был очарован тем, что она видела пирамиды.
– Они все еще там? – спросил он.
– Да, конечно, – ответила она и рассказала ему все, что о них знала.
Он потягивал воду, не сводя с нее глаз, и задавал вопросы.
Потом на работе, когда выдавалось время, за обедом, в начале или в конце дня, они часто беседовали – о Поселении, о поселенцах, о том, какой, наверное, была их жизнь на этом холодном, суровом берегу. И в этой тяжелой шерстяной одежде! Нэнси задавалась вопросом, как они жили без флиса, без «Гортекса». Честер говорил, что ему нравится представлять себя человеком, жившим здесь триста восемьдесят один год назад.
У него были книги по ранней истории Америки, и Нэнси это удивило. Честер не казался ей любителем книг, но, судя по всему, много читал. Иногда приносил книги на работу и делился с ней. Она брала их, отчасти потому, что ей было интересно, но главным образом оттого, что была тронута вниманием Честера и его желанием поделиться книгами с ней.
«Что это?» – начала она спрашивать себя, когда поняла, что с нетерпением ждет встречи с Честером. Или когда они расставались в конце дня, поговорив об истории. Или дома, когда она внезапно чувстовала, что хочет пригласить его на ужин. Хочет видеть его чаще.
Но что из этого могло получиться? Даже если не думать о разнице в возрасте, Честер был, по всей видимости, из тех суровых мужчин, что строят корабли и ловят омаров, а после работы идут в паб «У капитана Смити»; наверняка у него была и подружка – какая-нибудь татуированная девица, тоже из завсегдатаев этого паба. Нэнси там никогда не была, но видела, как люди заходят туда и выходят. Она не могла пригласить его на ужин, боясь, что он смутится, и им обоим станет неловко, и это положит конец их чудесной дружбе.
Но Честер сам спросил, не против ли она с ним поужинать. По средам в ресторане «Причал» бывали акции.
– Ой, как мило, – приятно пораженная, ответила Нэнси, – с радостью.
Честер заехал к ней. Они пошли в «Причал», заказали морепродукты. Честер был тих и застенчив, и Нэнси показалось, что он жалеет о своем решении. Но ей все же удалось его разговорить: сперва они обсуждали рацион первых поселенцев, которым их обеспечивали лес и море, и то, насколько это меню семнадцатого века отражала кухня «Причала»; поселенцы, конечно, собирали устриц, моллюсков, морских гребешков и грибы, растили горох. Так что в итоге они все равно продолжили разговор на тему Поселения. Нэнси поинтересовалась, как Честер пришел туда работать. Все оказалось просто: его позвал Роджер, отдавший Поселению уже пять лет. Ему было гораздо интереснее говорить о Нэнси, расспрашивать о ее путешествиях. Она рассказала, как они с Грэмом, спасаясь от суровых местных зим, выбирались в Европу, в Грецию, в Египет, как он заметил, в Мехико. Честер хотел узнать об этих местах все.
Он заплатил за обед и отвез ее домой. Нэнси спросила, не хочет ли он зайти на кофе или чай, но Честер ответил, что ему лучше поехать домой. Оба согласились, что вечер был замечательный.
Неделю спустя Нэнси предложила ему прийти на ужин к ней. «Конечно», – с застенчивой радостью ответил Честер.
Она нечасто ела красное мясо, но посчитала, что он будет рад, и приготовила филе миньон. Ужин еще не успел закончиться, когда Нэнси поняла, что их явно связывает не только дружба, что она нравится Честеру в том самом смысле, в каком он нравится ей. Она представила их в постели – но у нее не было никаких сомнений, что сам он ничего инициировать не будет. Он был похож на коня, который мог свернуть с пути, если слишком сильно его испугать.
После ужина Честер вызвался мыть посуду.
– Нет, спасибо, Честер, я ее только ополосну и поставлю в посудомойку, – начала было она, но он молча встал у раковины, не сводя взгляда с ее рук и бегущей воды.
Нэнси слышала его дыхание, чувствовала его тяжелое, теплое тело в нескольких сантиметрах от себя, и ее переполняло безумное желание. Наплевать, решила она. Закрыв посудомоечную машину, повернулась к Честеру, встала на цыпочки, обвила руками его шею и поцеловала в губы.
Он не свернул с пути. Чуть помедлил, но притянул ее к себе и ответил на поцелуй.
Эта ночь для Нэнси была потрясающей. Он охотно последовал за ней в спальню, но, казалось, не знал, что ему делать, где сесть или встать, начинать ли раздеваться. Она ему помогла. В постели она едва не потеряла сознание, ощутив размер и силу этого очень крепкого, очень волосатого молодого мужчины, так непохожего на Грэма с его деликатной, почти безволосой хрупкостью.
Но Честеру было трудно. Он не знал, как к ней прикоснуться, хотя
