включил свет, такой же тусклый и слабый, как на кухне, и за руку втащил Нэнси в спальню. Там он свет включать не стал.
– Ложись на кровать.
– Честер… Я здесь не для этого… – В последние дней десять или около того Честер стал вести себя иначе и в постели – настойчивее, увереннее, но вместе с тем и грубее. Порой после близости у нее все болело, и ей требовался перерыв на несколько дней. – Я не готова…
– Мы останемся здесь.
Его лицо было странно неподвижным, будто застывшим.
– Честер, послушай меня…
Крепко сжав ее руки, он заставил ее опуститься на кровать.
– Теперь ты должна лечь.
Она попыталась подняться.
– Честер, я не хочу…
– Ложись.
Он толкнул ее обратно и лег сверху. Прижал ее коленом, руки положил ей на плечи, оседлал. Он не был с ней жесток, но был напорист, давил ее своей тяжестью.
Паника Нэнси нарастала. Она знала, что у Честера нежная душа, – видимо, падение с крыши что-то в нем изменило. Она чувствовала его невероятную силу – не ту, что он пытался ей демонстрировать в постели, а иную. Он двигал камни и деревья, ковал в кузнице металл. Она восхищалась всем, что он делал. Но то, что он творил сейчас, было уже слишком. А Честер как будто не замечал.
– Честер, сейчас же прекрати. Я серьезно. Послушай меня. Мне это не нравится. Пожалуйста, отпусти меня.
Он с силой выпрямил ее руки. Она услышала, как он разворачивает скотч. Толстой серой клейкой лентой он обмотал ее запястье, протянул к углу деревянного изголовья и вновь к руке, примотал несколькими слоями, пока ее рука не стала неподвижной, почти недвижимой. То же самое он повторил с другой рукой. Потом раздвинул ей ноги.
– Честер, остановись! Милый, послушай меня… Я не хочу этого! Остановись, Честер. Честер… пожалуйста!
Честер, казалось, вообще ее не слышал. Он смотрел на свои руки, работавшие со скотчем, всецело поглощенный этой задачей. Нэнси начала задыхаться.
Он поднялся. Она попыталась согнуть ноги, но он снова выпрямил их и раздвинул в стороны. Обмотал ленту вокруг ее лодыжек.
Она все еще была в одежде. Он собирался ее сорвать?
– Честер, нет! Пожалуйста, прекрати это! Я не хочу!
Нэнси лежала, распластанная на кровати, ее руки и ноги были крепко примотаны к углам, как паутиной. Честер обошел кровать, подергал Нэнси за руки и за ноги, проверяя путы на прочность.
– Не больно? – спросил он.
Она едва могла дышать.
– Честер… Ты хочешь сделать мне больно?
– Нет. Не хочу.
– О-о-о… Честер…
Она услышала свой голос: он был тихим и слабым, совсем не похожим на привычный.
Он встал на колени рядом с ней, поднял ее голову с подушки. Она вновь услышала скрип ленты. Он обмотал ее голову – «Чес…» – запечатал рот. Еще три слоя. Ноздри он старался не зажимать.
– М-м-н-м-м-м…
Честер встал и задернул шторы на окнах.
– Не волнуйся, я вернусь, – сказал он. – Я не оставлю тебя здесь надолго. Мне просто нужно кое-что сделать. Все хорошо.
Он вышел из комнаты. Нэнси услышала его шаги. Свет в коридоре погас. За ним – тусклый свет на кухне. Открылась и закрылась кухонная дверь.
Она услышала его шаги по подъездной дорожке. Увидела, как выключились фары машины.
63
Дверь в машину Изабель была распахнута. Стоя на подъездной дорожке, Алекс слышал на заднем дворе бешеный собачий лай.
Постучал в дверь кухни. Никто не ответил. Подергал дверь. Она оказалась открыта.
– Изабель?
Через прихожую прошел в кухню. В доме было холодно. Флинн бесновался на высоченной, как батут, террасе за стеклянной дверью. При виде Алекса он залаял громче. Алекс заметил, что внимание Флинна приковано к чему-то на кухне, по другую сторону небольшого центрального острова.
Она лежала, свернувшись, на полу между островом и лестницей. Ее трясло, как собаку, которой снится погоня.
– Изабель…
Он опустился на колени и коснулся ее руки. Все ее тело было напряжено. Припадок? Попытаться разжать ей рот – в Академии он прошел курсы неотложной помощи и реанимации – или позвонить в 911? Но, приглядевшись, он увидел, что ее рот раскрыт, язык не прикушен, нет ни крови, ни пены. Она бормотала что-то бессвязное, чего он не мог разобрать. Ее лоб над виском был рассечен, окровавлен. Она упала?
Костяшки ее пальцев побелели. Она крепко сжимала какой-то предмет. Фетровую шляпу – видимо, чужую – с пером, бесформенную, коричневую, грязную.
– Изабель!
Он положил одну руку ей под шею, другую прижал ко лбу, между густыми бровями. Ее кожа была теплой, но не горячей. Он погладил ее лоб, как Софи, когда в детстве укладывал ее спать.
Ее рука, сжимавшая шляпу, была неподвижной, негибкой. Все ее тело было напряжено, как будто ее ударило током. Он попытался забрать у нее шляпу, и ему пришлось сжать ее обеими руками, чтобы вырвать из мертвой хватки. Ее тело тут же обмякло.
– Изабель…
Собака лаяла, как безумная.
– Изабель…
Ее глаза открылись. Флинн затих.
– Что с тобой?
Она резко села. Посмотрела на шляпу, лежавшую на полу, на свою руку, схватилась за сердце.
– Честер… – хрипло прошептала она.
– Это его шляпа? Она – триггер? Да?
Изабель кивнула.
– А тот, кого ты любишь, – конечно, Итан?
Она повернулась и посмотрела на Алекса.
– И Софи.
64
«Я люблю тебя, – сказала она ему. – Я тебя не оставлю, Честер».
Он снова и снова прокручивал в голове эту сцену, пока вел грузовик. Осторожно, не превышая скорость. Он не хотел, чтобы его остановили. Чтобы на него вообще обращали внимание.
«Ты стал мне очень дорог. Я никуда не уйду».
Он видел ее, слышал, как она говорила. И знал, что она говорила искренне.
За всю жизнь никто и никогда не говорил ему таких слов. Салли его не любила. Иван – да, конечно, любил его, как и он любил Ивана. Но они молчали об этом, потому что были мужчинами. Не произносили вслух слово «любовь». Хотя и были семьей.
С Нэнси все было иначе. Их связывала любовь мужчины и женщины. Страсть. И секс. Который стал лучше после Шейна.
Нэнси, конечно, обидится, что он связал ее клейкой лентой. Но он не причинил ей боли, и он не хотел ее испугать. Он сделал это ради нее. «Я люблю тебя, и я тебя не оставлю». Она сказала ему правду. Поэтому он лишь один раз совершил в отношении нее такой поступок, как совершают ошибки. Он извинится, и все снова станет
