закопать на берегу Кубани.
– А патроны нам кто будет поставлять? Пушкин?
– Найдем другой источник. Да потом можно сделать запас поприличнее, а прапоров… – Бобылев издал выразительный звук.
– Ты думаешь, они этот вариант не просчитали и не имеют никаких подстраховочных концов?
– А мне плевать, что они имеют или не имеют. Плохо то, что они знают наш адрес.
– Плохо, конечно, но убирать их сейчас рано. Уберем позже.
– Да потом, такие воры, как эти прапоры, часто заваливаются. А прапоры как пить дать завалятся. И первым делом выдадут нас.
– Не успеют выдать, – успокаивающе проговорил Пыхтин, – мы им печенки вырежем гораздо раньше.
Глава шестая
Бобылев хорошо понимал одно: людям нельзя давать застаиваться, нельзя, чтобы они пребывали в состоянии лени, сонного покоя, ничегонеделанья, разглядывания по телевизору цветных картинок. Провели первую операцию с богатым греком – надо проводить вторую. Иначе народ обленится, зажиреет на хороших харчах и фирменной выпивке.
Бобылев собрал свою группу на совет и спросил в лоб:
– У кого какие есть идеи?
– У меня есть, – сказал Федорчук, огладил колени сухими крепкими ладонями, – но ежели проколемся – мне будет хана.
– Ты давай, вначале выкладывай, а потом будем сообща решать, проколешься ты или нет, – недовольно проговорил Бобылев, добавил что-то в нос – похоже, нечленораздельно выругался матом.
– Есть у меня знакомые, у которых квартира от пола до потолка забита барахлом.
– Что за барахло? Если это бабушкино подвенечное платье и съеденный молью мех – нам это по фигу, обойдемся без древнего приданого.
– В том-то и дело, что не моль и не полусгнившее подвенечное платье. Сам хозяин десять лет проработал за кордоном, был представителем Морфлота в нескольких странах и навез сюда всего столько… полный корабль, в общем, от золота и драгоценных каменьев до японской аппаратуры и итальянского хрусталя. В квартире не только полки – стены от барахла ломятся.
– Интересно, интересно, – задумчиво проговорил Бобылев. – И кем же тебе приходится этот бравый морской дядек?
Федорчук неожиданно смутился и отвел глаза в сторону, потом проговорил неохотно:
– Вот именно «дядек»… Двоюродный дядя это.
На что уж Бобылев всегда прекрасно владел собою, на его лице, кроме мрачного спокойствия редко что можно было прочитать, но тут лицо у него удивленно вытянулось, брови вскинулись под углом друг к другу, образовали домик и он спросил громко, совсем не ощущая нелепости вопроса, который задавал:
– Родной?
– Двоюродный!
– Понимаю, понимаю, – пробормотал Бобылев смято, – но все равно близкий родственник… Не жалко?
– А чего мне его жалеть? – Федорчук усмехнулся, махнул рукой. – Он меня никогда в жизни не жалел, и я его не буду жалеть.
– По материнской линии дядька или по отцовской?
– Какая разница?
– Тоже верно, – Бобылев одобрительно наклонил голову, – разницы никакой. Только вот боишься ты чего, не понял я.
– Если кто-то из дядькиной семьи останется в живых – мне хана.
– В живых у нас никто не остается, – назидательно произнес Бобылев, – живой человек – это брак, а брака у нас не бывает. Понял? Тот, кто схалтурит, – для начала может заказывать себе алюминиевые зубы, поскольку своих собственных уже не будет, а в случае повторения уже может оформлять заказ себе на гроб… Из того же металла.
– Гроб можно заказать и деревянный, – засмеялся Пыхтин.
– В алюминиевом человек меньше портится.
– Тогда уж лучше гроб цинковый. Самый качественный. Как у нас в Афганистане… Груз двести.
– Ну что ж, дядюшку будем считать сданным с рук на руки, – подвел итог Бобылев, – приговорили родственничка. На будущее нам надо иметь толкового информатора, который должен давать конкретные наводки, где конкретно обитают богатые Буратино. Леха, придется тебе и этим заняться.
– Все Леха да Леха, – недовольно пробурчал Пыхтин, – чего же это я во все дырки затычка?
– Больше некому. У нас такой только ты один: обаятельный, улыбчивый, белозубый, контактный… Других нет.
– Все Леха да Леха, – не унимался Пыхтин. Впрочем, недовольства в его бурчании не было – Бобылев нашел убедительные слова, Пыхтин остался ими доволен.
– А ты, Дим, молодец, – Бобылев перевел взгляд не Федорчука, – есть в тебе мужская крепость… Можешь в будущем стать железным человеком. – Бобылев поднялся с места, потянулся. – На этом закончим наше совещание. И – информация, от каждого нужна информация… Приносите ее в клюве, господа. Операции наши не должны носить случайный характер, метод тыка пальцем в воздух нам не подходит. Нужно иметь полный пакет информации на руках и делать правильный выбор.
С момента первой операции минуло девять дней, Бобылев внимательно следил за тем, какие слухи распространяются по городу, о чем говорят люди в троллейбусах, на рынке, в магазинах – говорили там о чем угодно, о политике, ценах на мясо, семействе Ельцина и кремлевских обитателях, о нехватке денег и лекарств, о придурках из числа новых русских, – но только не об умертвленном бизнесмене, убийство семьи Попондопуло прошло незамеченным.
А раз улеглись круги от первого камня, брошенного в воду, – да их и не было вообще, кругов этих, – то можно готовить второй камень…
Вечером Бобылев привел в особняк нового человека – такого же жилистого, худого, как и он сам, с таким же, как у него, лицом, – новичок был как две капли воды похож на Бобылева.
– Вот, – сказал Бобылев и вытолкнул новичка на середину комнаты, – прошу любить и жаловать…
– Это что же выходит, – не выдержал Пыхтин, – твой родной брат?
– Нет, не родной и даже не двоюродный… Но человек надежный, проверенный. Величают Алексеем.
– Тезка, – встрял в речь шефа Пыхтин.
– Фамилия Алексея… Да что нам, собственно, фамилия? Мы друг друга не за фамилии ценим.
– Фамилия моя – Бобров, – сказал Алексей, – зовут Александром Александровичем. Но в зоне, – Алексей оглянулся на Бобылева, – меня звали Алексеем. Не знаю почему, но звали именно так. Еще звали Рябым.
Лицо у Боброва, особенно щеки, было каким-то непроглаженным, пористым, словно бы в детстве он переболел оспой или чем-то еще.
– Рябым тебя можно звать? – по-свойски грубовато, заранее становясь с Бобровым на одну ногу, спросил Пыхтин.
– Не обижусь, – сказал Бобров, – да и чего обижаться, если я в самом деле рябой.
Брать федорчуковского родственника поехали на двух машинах, вторую машину дал Шотоев, и не только дал, но и сам сел за руль. На номера – и спереди и сзади, – наложили алюминиевые пластины. Это были новые номера. Засекать их можно было сколько угодно, даже записывать на бумажку – результат в конце концов все равно будет дохлым: они отъедут от «места экспроприации» на пару кварталов, сдернут с номеров алюминиевые пластины
