все прозрачно, все легко проверить… Но отец Ирину любил больше, чем нас с Марси. Хорошо помню, как на Рождество ей подарили бриллиантовые серьги бабушки, Евгении Петровны. Мне в тот год досталась книга «Третьяковская галерея», а Марсельезе – чашка с блюдцем. Старшая сестра умела владеть собой, она не изменилась в лице, поблагодарила родителей, похвалила презент. Ирка же завопила от радости, воткнула подвески в уши и побежала любоваться на себя в зеркало. А мне так обидно стало, слов не хватит описать! Я старший сын, по правилам, главный наследник! Но на тот момент родители живы были, умирать не собирались. Я сумел проглотить горький ком в горле, поблагодарил за книгу. Признаюсь, после кончины отца и матери рассчитывал на большое наследство, но…
Владимир замолчал, потом тихо продолжил:
– Да, нас с Марси нельзя назвать лучшими друзьями. Ни в детстве, ни в юности, ни тем более в зрелости мы друг с другом своими тайнами не делились. Марсельеза была вся в себе, вежливая, спокойная, никогда не скандалила. Много хорошего ей досталось от родителей. Давайте смотреть на вещи объективно: Марси перепало два пейзажа великих мастеров и квартира. Да, это очень хорошо. Апартаменты уютные, для одной женщины три комнаты плюс кухня, ванная и гардеробная – более чем достаточно.
Владимир потер затылок.
– Мама незадолго до смерти мне сказала: «У Марсельезы детей нет и никогда не будет, она сухая ветвь на древе. На Иру в плане продолжения нашего рода тоже рассчитывать не стоит. Младшая дочка инфантильна, встречаются такие бабушки, которые до ста лет – маленькие неразумные девочки. Но это не потому, что они в детство впали, просто характер у них такой. Ты единственный, у кого есть отпрыски, продолжатели рода Быковых… Хотя сейчас уже можно открыть тайну. Быковы – фамилия, которую Иван Александрович взял, чтобы скрыть, что они с женой – из семей с древними родословными. Таким людям в начале-середине двадцатого века была прямая дорога в Сибирь, на лесоповал. Но дед и бабушка сумели избежать ареста, сохранили фамильные драгоценности и картины, которые висели в родительских домах».
Владимир сцепил пальцы рук в замок.
– Дед и отец оба тщательно следили, чтобы суммы расходов не превышали суммы доходов. Зарплаты, гонорары за выступления и лекции, за книги изданные – все приходило в советские годы на счет в Сберкассе, который открыл дедушка, а потом стало приходить в Сбербанк. Если кто-то поинтересуется, откуда средства, – пожалуйста, пусть проверит. Купили машину? Потратили сумму со счета, все предельно прозрачно. Но никто не знал о коллекции живописи. Полотна висели в спальнях деда, бабушки, матери и отца. Туда мы, дети, очень редко заходили, а посторонние – никогда. Знаете, сколько картин досталось Ирине?
– Нет, – в один голос ответили мы с Коробковым.
Владимир усмехнулся и вынул телефон.
– Бедная деточка, обделили ее! Вот фото. – Наш клиент положил трубку на стол. – Любуйтесь.
Я глянула на снимок и пробормотала:
– Целая стена! Наверное, более десятка произведений!
Глава девятнадцатая
– Восемнадцать, – уточнил мужчина. – Старшие члены семьи, в особенности дед, приобрели кое-что открыто в советское и перестроечное время, но кое-что дед и бабушка сумели спрятать от большевиков, хранили тайно. Это и перешло к Ирине… У деда была няня Анфиса Макаровна, верная слуга своих господ. Ее в семье любили, уважали, и она барину и барыне платила тем же. Прадедушка Александр Иванович обладал редким нюхом. В семнадцатом году, когда случилась Февральская буржуазная революция, он четко просек, что на этом беда не остановится, дальше только хуже будет, поэтому необходимо хорошо спрятать самое ценное. Бунты вспыхивают и гаснут, а полотна великих мастеров только дорожают, и это всегда кусок хлеба, причем с маслом! С икрой! Черной! Зернистой! Астраханской!
Владимир взял бутылку с водой, открутил пробку, сделал пару глотков прямо из горлышка и продолжил:
– Как прадедушка поступил? Построил избу в умершей деревне в Тверской губернии. Посмотришь на нее – от жалости зарыдаешь, собачья конура и та лучше. Поставили развалюху на месте, где некогда стоял дом не особо богатого помещика, тот давно умер. В селе том несколько старух полубезумных остались, они поумирали вскоре после того, как Анфиса Макаровна в избушку въехала и огород завела. И никто понятия не имел, что под кроватью у няни вход в подвал, который от того старого барского особняка остался. Там картины были спрятаны. Не спрашивайте, каким образом все прекрасно сохранилось, няня ничего об этом моему деду не говорила. Красноармейцы в ту глушь всего один раз заглянули, женщину не тронули. У нее скота не было, по двору пара кур бродила. Анфиса, когда поняла, что красные вот-вот в эти края прискачут, даже мыться перестала. Кого коммунисты увидели? Бабу грязную, вонючую, в драной одежде и, похоже, не совсем нормальную. Она большевикам предложила: «Поросенка зарежу, накормлю вас, сыночки! Мальчик мой, внучок, с вами служит!» Комиссары спросили: «А где подсвинок?» Хозяйка вздохнула: «Дык купить надо, в воскресный день на базар поехать. А севодни че на дворе? Суббота!.. Вы у меня поживите месяц-другой, отдохните, родимые!» И не тронули красные дуру деревенскую. Что у такой отнять? Платок рваный? Нечего было взять у идиотки. Да и внук у нее, она говорит, из своих…
Владимир замолчал.
– Да… – пробормотал Егор, – героическая женщина.
– Больше ста лет Анфиса прожила, – продолжил Владимир. – Картины дед забрал после окончания Великой Отечественной войны, и документы на каждую из них у него были. Когда возникнет необходимость продать их, полотна с руками оторвут. Почему бы поровну коллекцию не разделить между всеми детьми? Мама объясняла: «Ириша, младшенькая, – очень нежная…» – Наш клиент прищурился. – Дальше продолжать?
– Не надо, – ответила я.
– И всегда, вот всегда этой дочке самый лучший кусочек! На обед курочка? Одну ножку – папе, другую – Ире, маме – грудка, а крылья и спинка – нам с Марси. Мне ни разу ножка не доставалась. Я ее получать начал, когда женился. Супруга моя, когда у нас третий ребенок появился, стала покупать к воскресному обеду двух курчонков. Ножки – мне и сыну, девочкам – грудки. Крылья и спинки она себе забирает, думает в первую очередь о семье. И никого из детей особо не выделяет… Но я на своих мать и отца не в обиде.
Стало тихо, потом Димон произнес:
– А я вот, наверное, мог бы обидеться на подобное отношение родителей к себе.
– Обидчивость – детская черта, – неожиданно сказал Егор. – Она в основном присуща тем, кто, став пенсионером, так и не
