class="p1">Гуров и Крячко вышли в соседнюю комнату за зеркалом. Помещение было тускло освещено, пахло старым ковром и металлом. Через стекло Беляев был как на ладони: он сидел, сгорбившись, держал стакан двумя руками и пил маленькими, жадными глотками. Его маска «успешного топ-менеджера» треснула, обнажив испуганного, загнанного в угол человека.
Гуров стоял, прислонившись к стене, и наблюдал. Он не философствовал. Он анализировал. Перед ним была живая иллюстрация системной болезни. Не сам коррупционер, запутавшийся в паутине собственной лжи, был важен. Важен был тот невидимый бетонный массив страха и круговой поруки, который держал его и не давал сказать всего. Этот «бетон» замешивался на деньгах, служебной зависимости, на понимании, что система накажет предателя куда страшнее, чем правосудие — преступника. Пробить эту стену прямым давлением было почти невозможно. Нужен был точно рассчитанный взрыв именно в том месте, где проходила трещина. А трещина, как он видел, уже была.
Через одиннадцать минут Гуров вернулся в кабинет. Беляев сидел ровнее, но напряжение в его плечах было как у натянутого троса.
— Продолжим, Игорь Владимирович. Вы сказали, что не убивали Корнеева. Я склонен вам верить. Вам не хватило бы на это хладнокровия. Но есть и другая роль — соучастник. Организатор сокрытия. И вот тут улики начинают складываться против вас.
Гуров открыл вторую папку, вытащил несколько листов с графиками и фотографиями.
— Заключение комплексной строительно-технической экспертизы. Выводы: обрушение несущей конструкции на участке № 4 не могло произойти само по себе из-за «некачественного виброуплотнения». Конструкция была преднамеренно ослаблена. Часть арматурного каркаса была перерезана газосваркой. Бетон в этой зоне имел аномально низкую марку прочности, не соответствующую заявленной в ваших же документах. И самое главное — эти работы по ослаблению могли быть проведены только после окончания основного цикла бетонирования и до обрушения. То есть в период с 11 по 13 марта. В период, когда вы, как генподрядчик, полностью контролировали доступ на объект и отвечали за безопасность. Кто, по-вашему, мог это сделать без вашего ведома?
Беляев молчал. Он смотрел на фотографии перерезанных прутьев арматуры, похожих на обрубленные кости.
— Я… не знаю. Возможно, вандалы. Или конкуренты.
— Вандалы со сварочным аппаратом, прошедшие через три кордона охраны? Конкуренты, которые решили не украсть чертежи, а именно обрушить объект, создав угрозу жизни сотням людей? — Гуров покачал головой. — Не тянет, Игорь Владимирович. А вот мотив скрыть убийство, спрятав тело в бетонной могиле, и одновременно списать хищение материалов на «техногенную катастрофу» — тянет идеально. И этот мотив был у вас. Потому что у вас был конфликт с Корнеевым. Он требовал от вас объяснений по качеству бетона, угрожал написать рапорт заказчику. Ваши угрожающие СМС у нас есть. Вы боялись, что он вас сдаст. И когда его убрали, вы помогли скрыть тело и улики, организовав эту «катастрофу». Вы — не убийца. Вы — уборщик. И за это тоже светит серьезный срок.
— Это провокация! Оговор! — Беляев вскочил, стукнув кулаком по столу. Стакан с водой упал на пол с глухим пластиковым стуком. — Я не имею к этому отношения! Вы не понимаете, на что лезете! Вы… вы маленькие люди в своих погонах, вы ничего не решаете!
Он кричал, и в его крике был уже не страх перед тюрьмой, а панический, животный ужас перед кем-то другим. Он не назвал имени. Он даже не посмотрел в сторону зеркала. Он просто выкрикивал общие фразы, но по ним, как по сейсмографу, было видно, что толчок исходит из очень глубокого и опасного эпицентра.
— Сядьте, Игорь Владимирович, — спокойно сказал Гуров. — Вы вправе не свидетельствовать против себя. И, судя по всему, против кого-то еще вы тоже свидетельствовать не намерены. Это ваше право. Но тогда все вопросы по организации сокрытия преступления останутся на вас. Подумайте.
После того как взбешенного, но снова замкнувшегося в себе Беляева увели в комнату для ожидания, Гуров и Крячко остались в кабинете допросов. Воздух был пропитан адреналином и запахом разлитой воды. Крячко подобрал опустевший пластиковый стакан.
— Он не сломался, — констатировал Крячко, вытирая пол бумажными полотенцами. — Напугался до усрачки, прости мой французский, но рот на замок. Боится кого-то за дверью больше, чем нас с тобой и статьи уголовного кодекса.
— Это и есть главный результат. — Гуров собирал документы в папки. — Мы не добились признания. Мы добились подтверждения. Его реакция — крик о «маленьких людях» — это не просто высокомерие. Это осознание иерархии. Он понимает, что над нами есть сила, которая его прикроет, только если он промолчит. А если заговорит — сотрет. Этот страх и есть неопровержимая улика существования Куратора. Мы вынудили его показать этот страх. Теперь мы знаем, что Галкин — не абстрактная фигура в документах. Он — реальная власть, которой боятся.
— И что дальше? Будем оформлять его как подозреваемого?
— Нет. Отпустим.
Крячко поднял удивленный взгляд.
— Серьезно? Мы же его почти…
— Почти — не считается. У нас нет прямых доказательств его участия в убийстве или организации обрушения. Есть противоречия в показаниях и мотив. Этого мало для избрания меры пресечения. А держать его — значит давить открыто, на что Галкин сразу ответит тем же через Орлова. Мы выиграли этот раунд, испугав его. Теперь нужно, чтобы этот страх пошел вверх по цепочке. Чтобы Галкин узнал, что его подрядчик дрогнул. Для этого Беляева нужно выпустить. Он побежит докладывать.
Вернувшись в свой кабинет, Гуров сел за стол и уставился в стену, за которой уже начинался новый московский вечер. Допрос Беляева не дал прорыва, но четко обозначил границы поля боя. Прямая атака на человека, прикрытого системой, была обречена. Беляев был всего лишь буфером, амортизатором, принимающим удар. Чтобы добраться до истинного центра власти, нужен был обходной маневр. Нужно заставить систему дать сбой, совершить ошибку. А для этого необходимо создать ситуацию, в которой бездействие или стандартные бюрократические процедуры стали бы для Галкина опаснее, чем активные действия. Спровоцировать его. Не на грубую силу — на нее он не пойдет. А на юридически небезупречный шаг, на попытку замять дело уже на своем, высоком уровне. Такой шаг можно потом использовать как доказательство вмешательства в следствие. Гуров чувствовал холодок азарта. Он всю жизнь играл по правилам, потому что верил, что правила — единственное, что отличает правосудие от произвола. Но сейчас правила использовались против самой сути правосудия. И чтобы восстановить баланс, приходилось использовать правила же, но как оружие, а не как щит.
Он взял чистый бланк служебной записки. В графе «Адресат» написал: «Заместителю министра, куратору проекта ″Енисей″, Галкину В. С.».
