взаимопонимание, хорошая девчонка, толк будет! Петр Николаевич, ну что за дела? Сначала приставляете, теперь в другой отдел — нельзя так.
— Лев, это мне решать, что можно, а что нельзя. Что это ты так взбунтовался? Неужто наш кремень Гуров, который полагается лишь на себя, к кому-то прикипел и стал снисходителен?
Гуров промолчал, лишь слегка прищурился.
— Значит так. Какое-то время София Леонидовна побудет подмастерьем у Торгуева, опыта поднаберется, потом, глядишь, обратно переведу.
— К Торгуеву?! Петр Николаевич, вы из толкового сотрудника кого хотите сделать? Она ж с Торгуевым если не деградировать будет, так в депрессию впадет. У него самое важное из дел — это разобраться, почему пожилая старушка написала заявление на своего соседа, у которого чайник кипит ночью и ей спать мешает, ей-богу!
— Отставить. Ваши недопонимания с Игорем не должны переходить в оскорбления. Вы коллеги, а не враги.
Орлов покачал головой:
— Система такая, понимаешь! Ну что я поделаю, Лев? Пусть со всеми поработает, у всех же методики разные! Я же не одну ее так гоняю. Игорек у меня тоже вот лежит, — он постучал пальцами по личному делу одного из стажеров, — а еще Роман, Ирина. Все, завязывай. Ты лучше вот что, у Виктора Петровича ситуация…
— Кто на этот раз сбежал? Кот? Попугай? Или, может, морская свинка?
Орлов засмеялся:
— Да не бухти ты. Нет, из животных, благо, все на месте. У него лошадей в загоне сколько имеется, ты бы видел! Разных мастей и привезенных со всех краев, да еще и некоторые особо выведенные…
— Безмерно рад за Виктора Петровича, но что делать-то?
— Ах да! Теща!
— Что?
— Теща пропала!
Гуров вздохнул, сдерживаясь, чтобы не сыронизировать.
— Да, знаю, не всем везет с тещами, но вот у Петровича сбежала именно теща. Или пропала, тут уж выяснять надо. Человек хороший, приличный, все как надо сделает, завтра приедет, заявление напишет, все расскажет. Возьмешься?
— Ясно. Беглая теща, значит. Давай, коль так все складывается, — с грустью в голосе ответил опер.
Выходя из кабинета, полковник бросил кратко, но емко:
— Впредь мне никого не ставьте. Последний раз говорю.
И хлопнул дверью.
Зайдя в кабинет, Софию он уже не обнаружил и подумал о том, что это к лучшему. Видеть ее лицо, понимая, что как начальник он не отстоял своего сотрудника, не хотелось.
День пролетел мгновенно. Настроение было скверным. Разбирая скопившиеся документы, Гуров не заметил, как маленькая стрелка на часах добралась до цифры десять. Телефон разразился мелодией входящего вызова.
— Лев, ты домой собираешься? Ты же говорил, что после дела Ласточкина ты вроде как освободился? Я котлеты почти дожарила, когда тебя ждать-то?
— Да, освободился, но…
На глаза попался подарочный пакет, который еще утром он получил от Грачевой, но так и не распаковал. Развязав узел, он заглянул внутрь, чтобы исследовать содержимое. В пакете оказался до неприличия дорогой коньяк, два билета на спектакль, а также плитка хорошего шоколада. Поразмыслив немного, он спросил:
— Слушай, Маша, а у тебя разве не семнадцатого ноября спектакль будет? Ты мне еще, если я не ошибся, говорила, что вы как раз репетируете «Вишневый сад»?
По ту сторону телефонной трубки было слышно, как потрескивает масло и кипит чайник. Мария восхитилась:
— А я думала, ты меня тогда не слушал, поэтому и приставать не стала. Ты как раз был очень загружен работой и ходил сам не свой, а оказывается, все не так. Да, семнадцатого как раз буду выступать.
— А мне тут два билета подарили в благодарность, как раз на семнадцатое число, на «Вишневый сад». Пойдем? — рассмеялся полковник.
— Вот тебе на! Может, сдашь их тогда?
Гуров уже хотел было согласиться, но потом ему на глаза попалось красное яблоко, лежавшее поверх стопки бумаг.
— Знаешь, кажется, я знаю, кому их вручу. Есть у меня одна парочка, пусть приобщаются к культуре. Хоть передаривать и нельзя, но тут придется…
— Ладно, дело твое. Домой тебя, как я поняла, в ближайший час можно не ждать …
Отложив билеты, он принялся рассматривать обратную сторону стеклянной тары. «Французский. И выдержка тридцатилетняя… стоит, наверное, как половина моей премии?!» — прикинул полковник.
— Я одному хорошему приятелю обещал недавно, что встречусь с ним. Вот, думаю, сдержать слово. Никольский, инфекционист, помнишь такого? Вот как раз встретимся и разольем душу на два бокала.
— Смутно, но припоминаю. Ладно, хорошо вам провести время! Целую, береги себя.
Попрощавшись с женой, Гуров из любопытства все-таки вбил название коньяка в поисковую строку и, добавив «цена», стал искать имеющуюся информацию.
— Лучше бы не стал узнавать! Нет, мне дарили, конечно, за четырехзначную сумму, припоминаю и за пятизначную, но чтобы столько! Я друг, конечно, хороший, но даже если для себя… как-то уж сильно больно жаба душит.
Выйдя из управления и держа за пазухой коньяк тридцатилетней выдержки, Гуров пошел по едва освещенной фонарями аллее, которую не спеша заметал снег. Пейзаж показался ему необычайно прекрасным, а его постепенно удаляющаяся одинокая фигура, на которую тихо падали белоснежные хлопья, идеально сочеталась с атмосферой. Появилось нестерпимое желание запечатлеть этот фрагмент не только глазами.
Он остановился, достал телефон и, включив камеру, поймал ракурс, а после сфотографировал. Внезапно пришла мысль: а не отправить ли столь замечательный кусочек его личной жизни в социальную сеть, на свою страницу, которую ему создала Маша, и разделить момент со всеми? Глядя на полученный результат, опер удовлетворенно улыбался, восторгаясь красотой кадра.
Убрав телефон в карман, Лев Иванович все-таки решил оставить это мгновение только для себя. Он продолжил свой путь дальше, и снежная пелена скрыла его силуэт…
