Наташа признается Соне в том, что любит Курагина чуть не сто лет, заявляет Пьеру, что она недостойна его и затем просит прощения у раненого Андрея! Кого же все-таки любила Ростова и любила ли она вообще? Ты думала об этом когда-нибудь, Марита?
Марита поняла Заура.
— Наташа любила только Андрея! Но в юном сердце ее было не столько любви к Болконскому, сколько ожидания любви, страстного желания откликнуться, пойти навстречу большому чувству, кого-то жалеть, страдать, ради кого-то жертвовать всем. Вот тут и появился Курагин. Не знаю… Может, ошибаюсь…
— Как сложно все это, — задумчиво произнес Заур. — И как необходима нам верность близких. Иногда приходится дорого платить за ошибки. Знаешь, мне вспомнилась одна история, которую я никому еще не рассказал. Я однажды ошибся, очень ошибся. Стыдно вспомнить, давнее дело, на фронте еще случилось. Думал, никто не знает. Но один раз мне напомнили. Когда взяли в уголовный розыск… А было это шестнадцать лет тому назад. Я служил тогда в армейской контрразведке…
Заур заволновался, привстал было с койки. Марита мягким движением заставила его лечь.
— Пуля, которую извлек Сергей из моей ноги, не первая. Первую пустила в меня женщина. Да-да, женщина, красивая, умная.
Марита насторожилась.
— Я неважный рассказчик, но хочу, чтоб ты знала. Тогда я был на 3-м Украинском… В декабре сорок четвертого мы вышли к Дунаю, заняли город Естергом и, соединившись со 2-м Украинским, окружили столицу Венгрии — Будапешт. Командование не хотело жертв и предложило немцам переговоры. Фашисты застрелили наших парламентеров. Не успели мы пережить гибель товарищей, как произошло другое событие, которое потрясло меня… Наша армия, прорвав немецкую оборону на линии Одесса — Львов, двинулась к Карпатам. Фашисты драпали вовсю. Как-то я ехал вместе с товарищами из охранения тыла и вдруг вижу — на шоссе из перелеска выбежала молодая женщина. Одежда на ней висела лохмотьями, босая, лицо в синяках. Она прижимала к груди ребенка, завернутого в тряпки! Я попросил шофера остановить машину, подошел к ней. Она пыталась убежать. Но я остановил ее. — «Вы кто, откуда? — спрашиваю. Ко мне подошел товарищ мой, лейтенант Винокуров и стал ворчать: «Старший лейтенант, оставьте ее. Не видите, боль» ная она? Пусть идет своей дорогой. Нам надо спешить». В чем-то он, конечно, был прав, нам надо было спешить. Но не мог же я так бросить несчастную женщину. Откинув тряпицу, посмотрел на ребенка и обомлел: он был мертв. «Послушайте, ведь ребенок ваш умер! — сказал я. — Умер, понимаете?» Она рассеянно кивала головой и бормотала: «Мертв… Умер. А я? Разве я живая? Я тоже умерла. Умерла, слышите? — вдруг закричала она. — Давно умерла! Неужели вы не понимаете! Оставьте меня! Что вам за дело?» Она разрыдалась.
Винокуров махнул рукой и вскочил в кузов. Женщине повернулась, чтобы уйти. Но я остановил ее и забрал мертвого ребенка. Похоронили мы его близ дороги, женщину увезли с собой, в часть. Успокоилась она, поела… Мы стали осторожно спрашивать: — Кто такая, откуда… Оказалось — из Львова она, работала там фельдшером. Когда немцы стали отступать, заставили и ее уйти из города. Она была беременна. В пути ей удалось бежать и вот после долгих скитаний она, наконец, с ребенком сумела выбраться на дорогу. Но ребенок умер.
Мне очень хотелось как-нибудь помочь ей. Я доложил обо всем начальнику особого отдела дивизии. Он разрешил определить эту женщину в медсанбат. Звали ее Екатериной Голощаповой… Шли дни. Отогрелась она у нас, стала хорошо работать. Иногда я навещал ее. Гордая была, молчаливая. И… красивая. Офицеры наши зачастили в медсанбат. Не скрою, я тоже пытался ухаживать за ней. И не знаю, может быть она больше доверяла мне… А может быть из чувства благодарности… Но к моим ухаживаниям отнеслась благосклонно. Я поверил ей.
И вот, наконец, в декабре сорок четвертого дивизионная радиостанция приняла срочную шифровку из штаба фронта. Радиограмму расшифровали. Трудно было поверить: из Москвы сообщали, что в одной из дивизий нашего фронта действует немецкий агент. Женщина! Агентурная кличка «Магдалина». Настоящее имя Луиза Летгер, И что она в течение длительного времени передает секретную информацию в «Абвер», в армейскую разведку немцев Прилагался словесный портрет разведчицы. Предполагалось, что агент будет пробираться в глубокий тыл советских войск.
Чем больше вчитывался я в описание внешности агента… Я даже боялся поделиться с кем-нибудь своими подозрениями. Выходит, я сам пригрел шпиона? Помогал, заботился, устраивал. Надо было немедленно рассказать обо всем начальнику особого отдела. Собственно, о шифровке он, конечно, знал… Но кому может в голову прийти? Я решил проверить сам. Вечером пошел в медсанбат. Он находился недалеко, в Естергоме. На всякий случай взял с собой ординарца. Мало ли что… Но Голощаповой ни в медсанбате, ни дома не оказалось. Мы засели в кустах под окном ее квартиры. Ждем. Смотрю, в окне вспыхнул свет. Я поднялся, осторожно заглянул. Вижу: она, Екатерина, мечется по комнате, что-то засовывает в санитарную сумку. Хлопнула дверь. Вышла, оглянулась. Идет, все старается в тени держаться. Мы за ней. Остановилась у небольшого дома и шмыгнула в калитку. Мы подкрались к окну и видим: Винокуров с ней! Да, тот самый, что отговаривал меня на дороге. Сначала мне даже легче стало. Черт подери, думаю, «вышел на след» тайного свидания с лейтенантом! Хотел уже было уйти, но вдруг вижу, они зарядили пистолеты, а в санитарную сумку вложили какие-то бумаги и маленький радиопередатчик. Я был потрясен. Значит, действительно, пригрел гадюку. Раскис, дурак, чуть нюни не распустил тогда на дороге. А теперь она собирается улизнуть.
Ординарец был не из робкого десятка. Взяв оружие на изготовку, мы распахнули дверь. «Руки вверх!» — крикнул я. Но в это время Голощапова выстрелила, не вынимая руки из кармана. Винокуров бросился к лампе, но ординарец дал по нему очередь из автомата. Я прыгнул на Голощапову, вывернул ей руки, держу. Как потом выяснилось, у нее в воротник гимнастерки ампула с ядом вшита была. На выстрелы уже бежали. Взвод охраны был недалеко.
Смотрю, полковник наш вбегает — начальник особого отдела. Я доложил ему. Представил, как надо, «Магдалину». С какой ненавистью смотрела она на меня. Потом я потерял сознание — в бедро она меня ранила. Вот и все. Это случилось перед самым днем моего рождения. Двадцать второй пошел…
Заур умолк. Марита нетерпеливо спросила:
— Ну, а потом, что было потом?
— Потом меня арестовали на двадцать суток… с правом лечения в медсанбате. Пулю извлекли, отчитали, как следует. Выяснилось, что Винокуров давно работал на немцев, я выход Луизы на шоссе, возмущение Винокурова —
