себя и в этот раз, – по старой восточной схеме, – улыбаясь и рассуждая о пустяках, производя вид очень несерьезных людей, издали подходя к тому, ради чего они встретились…
– Какая там охота! Утки обленились, зажирели, никто их не гоняет, не плюется дробью из железных стволов, – ни Головков, ни Лысенко – благодать им сплошная, Скоро сезон кончится, а мы с тобою утятины так и не попробовали… Эх! – в голосе прокурора послышались нотки досады.
– Зима в этом году, говорят, будет теплая. Если не на утку, то на кабана нам с тобою надо бы обязательно сходить.
– Кабан – это не утка, охота совсем другая…
– В теплую зиму половина уток у нас остается. Можем сходить на какой-нибудь незамерзающий водоем…
– Ага, и попасть в лапы инспектора с недремлющим оком.
– Ну уж. Не так страшен серый волк…
– Страшен или не страшен – это как повезет, но очень уж не хочется встретиться с детиной, у которого одно лицо весит килограммов шестьдесят. Кстати, у меня новость – я охотничьего щенка купил.
– Да ну! – Головков погладил пальцами щеку – в зубах вновь возникла боль и он пытался ее успокоить. Боль – это ведь живое существо, которое надо уговаривать, боль все услышит и в конце концов утихомирится и малость отпустит.
– Хороший щен, здоровый, с дворянской родословной, чистый англичанин. Уши как блины, до земли свешиваются, когда бегает, наступает на них лапами и падает.
– Значит, настоящий служебно-розыскной, – с завистью в голосе проговорил Головков. – Обскакала прокуратура милицию.
– Только надо в деле проверить – точно ли англичанин специализируется на утках с гусями?
– Может, у меня в отделе попробуем ее на наркотики?
– Нет, спасибо. Моя собака в таких делах участвовать не будет, – спокойно и грустно произнес прокурор, – это для нее гибель. Чтобы пес искал наркотики, ему самому надо эти наркотики попробовать, а это – смерть для каждого кабысдоха. Я не хочу, чтобы мой пес стал наркоманом.
– Жаль, – Головков не выдержал, вздохнул, – а то я ищу собаку себе в штат.
– Что, в Краснодарском крае уже наркотиками запахло?
– Да, имеются такие сведения, – неопределенно ответил подполковник, покосился на Ерохова, словно бы соображая, нужно ли тому об этом знать или нет. – Раньше у нас был город как город, никто худого слова сказать не мог, а сейчас стал некой перевалочной базой. В том числе и по части наркотиков. Ладно, – бросил Головков раздосадованно, – в конце концов и с этим справимся. Лишь бы советами не замучали.
– Ну что, ближе к делу?
– К телу.
– Как там талдычат на востоке: не суетись и тело твоего врага пронесут мимо тебя?
– Правильно. Не суетись под клиентом.
– А вот эта истина не восточная, а типично московская.
– Москвичи вообще не любят суетиться под клиентами.
Через пару минут Лысенко с Головковым плотно засели за бумаги, Ерохову определили роль на подхвате – то одно требовалось подать, то другое, то принести что-нибудь, его задача – подключиться к разработке, которую сделают старшие. А разработка, – собственно, это была даже не разработка, а скорее версия, – сводилась к следующему.
И прокуратура и милиция прохлопали, извините за выражение, рождение новой банды. Банда эта состоит из своих – к такому общему мнению пришли и Лысенко и Головков, – гастролеров в ней нет, есть только свои, местные… Могут, правда, быть какие-нибудь приблудные граждане – беженцы либо командированные из бывших союзных республик, ныне со вкусом поедающие плоды демократии, самостоятельности, вольной жизни, и приблудные эти могут оказаться очень жестокими. Но главные люди в банде – свои, краснодарские.
Численность банды небольшая – не более десяти человек. Есть и наводчики, есть некие люди – один, максимум два человека, которые, может быть, даже служат в милиции либо в налоговой полиции, указывают пальцем на удачливых бизнесменов, предпринимателей, у которых хорошо идут дела – этих, мол, можно смело щекотать… Риска почти никакого: деньги предприниматели хранят дома в кубышках, банковскими услугами пользоваться не научились, запоры на дверях имеют хлипкие – плевком можно сшибить, – вот и расстается народ и с деньгами и со светом белым… Потому-то налетчики свидетелей не оставляют – боятся.
– В милиции наводчики есть, – согласился с предположением Головков, – это точно. А в прокуратуре есть?
– Теоретически могут быть, практически нет, – убежденно произнес Лысенко.
– Почему?
– У нас людей мало. Это милиция разрослась, там, где раньше работало семьдесят человек, сейчас корпит в поте лица двести пятьдесят, а прокуратура не разрослась совсем. Как были в штатном расписании заложены полторы калеки, так полторы калеки и остались. А потом я наших людей знаю. Всех – поименно. И кто чем дышит, знаю, и кто какую кашу ест по утрам, и сколько пар носков изнашивает в год – все знаю.
Подполковник вздохнул зажато, боясь растревожить только что утихшую зубную боль, пожевал губами: прокурор находился в выгодном положении, у него все люди на виду, а у Головкова нет, и насчет каши и носков своих подопечных он ничего сказать не может, вот ведь как… Кто знает, вдруг у него в приемной появится какой-нибудь сержантик, околпачивший Жанну, оттопырит ухо и то, что услышит, передаст завтра в банду?
Такое запросто может стрястись. Поэтому сержантика с ушами-локаторами надо обязательно вычислить и изолировать.
– Ладно, поехали дальше, – сказал Головков.
Почерк у бандитов – решительный, жестокий, они ничего не боятся, ни крови, ни того, что стрельбой своей разбудят город, ни соседей убитых, не боятся, наверное, и милиции. Похоже, что у них есть кто-то, кто имеет боевой опыт, прошел Афганистан, Таджикистан либо Карабах – в общем, побывал там, где было горячо. Вычислить такого человека трудно, бывших афганцев в городе много. Тысячи.
Что еще плохо для следствия – бандиты не оставляют свидетелей. Следы есть, но они – второстепенные, слабые, главных же следов нет.
– Ну, что будем делать, господин прокурор? – Головков осторожно прикоснулся пальцами к щеке: стрельба, похоже, кончилась, боль затихла, свернулась в клубок, взгляд у подполковника прояснел.
– Да выдерни ты этот гнилой корень ко всем чертям, не майся, – посоветовал Лысенко, поморщился, будто сам ощутил боль, которую ощущает подполковник, покачал сочувственно головой.
– Во-первых, это не гнилой корень, а нормальный зуб, во-вторых, выдернутый зуб уже никогда не вырастет. А мне нужны все зубы. Чтобы проволоку грызть и таким вот, – Головков постучал сгибом пальца по бумаге с оперативной сводкой о ночном убийстве, отпечатанной на машинке с плохой лентой, – глотки перекусывать.
– Что делать – понятно. Сколько человек можешь выделить в оперативную группу?
– Для начала – четырех человек, – подумав, ответил подполковник, –
