не говорил Ерохову, тем более что майор в своих ухаживаниях продвинулся не дальше других.
– С каким Лысенко, с межрайонным прокурором или из краевого управления внутренних дел? – спросила Жанна.
– С прокурором, – сказал Головков и плотно прикрыл за собою дверь.
Кабинет у него был небольшой, но уютный, с несколькими живописными холстами, висящими на стенах, с деревянными панелями, придающими кабинету особый жилой дух, – в таком помещении всегда будет тепло, – с компьютером, стоящим на столе хозяина, рядом с широким телефонным пультом. И – никаких портретов, ни новых, ни старых, ни Дзержинского, ни Ленина, ни Ельцина – ни одного изображения. И флага российского, который так любят ставить у себя за спиной новоявленные чиновники, у Головкова тоже не было.
Зашипел динамик селектора. Послышался искаженный голос Жанны:
– Лысенко на проводе!
Доблестным работникам прокуратуры – пламенный салям! – поздоровался Головков. – Ты уже в курсе, что произошло? В курсе? Твои люди, значит, были уже… Надо бы не мешкая сбежаться. Чем скорее – тем лучше. Потому что у меня через час в голове, я чувствую, как пить дать, пара дырок уже будет. Меня достанут. И тебя, говоришь, тоже достанут? Видишь, какая судьба у нас незавидная… общая судьба. Я думал, в прокуратуре у вас поспокойнее, а вы, оказывается, такие же бедолаги, как и мы. Где соберемся, у тебя или у меня? Давай у меня, кофе с карамельками для дорогого гостя найду.
Минут пятнадцать Головков занимался с группой, выезжавшей на место преступления, изучал детали убийства супругов Овчинниковых, потом вызвал к себе Ерохова, сказал ему:
– Десять дней назад была убита семья Попондопуло, сейчас – Овчинниковы. Почерк, обрати внимание, один… Похоже, объявилась новая банда. Вопрос – чья она? Своя или приезжая?
– Овчинниковы были убиты по наводке. А навести могли только местные.
– Считаешь, что банда местная? Ну-у… это вовсе не обязательно. И гастролеры могут иметь хорошие местные зацепки. Обрати внимание на почерк их… У нас никогда не было ничего похожего. Обычно грабители подбирали к квартире ключи, выжидали момент, когда в квартире никого не будет, аккуратно открывали, выгребали из дома все, что им было нужно, и уходили, стараясь не оставлять после себя ни одного следа. А тут… Обрати внимание, Ерохов! Расчет у грабителей был на внезапность, на то, что в течение десяти-пятнадцати минут никакая помощь не подоспеет – нагло вышибают дверь, расстреливают хозяев, берут все ценное и исчезают.
– И в первом случае и во втором были произведены контрольные выстрелы, и там и сям – в голову, – сказал Ерохов, – это тоже имеет отношение к почерку.
– Я и говорю – почерк один. – Головков приложил руку к больной щеке – показалось, что сейчас у него вновь заноют зубы. Но нет, это только показалось. – Семью Попондопуло и семью Овчинниковых убили одни и те же люди. – Он успокаивающе погладил пальцами щеку, но в следующий момент лицо у подполковника неожиданно дернулось, словно бы пробитое током, Головков засипел болезненно: – Был наш город как город, ничем не отличался от других городов на Руси, преступников было не больше и не меньше, чем в каком-нибудь Голопупинске или Нижне-Задрищенске, и вот на тебе – банда! Со своим почерком… Тьфу!
– Вот именно – тьфу! – Ерохов вздохнул, закатал рукава рубашки. – Придется нам, товарищ подполковник, браться за стрелковое оружие по фамилии «Макаров» либо за старшего брата «Макарова» по фамилии «Калашников».
– Ну, тебе не придется, тебе надо будет башкой работать, да пером строчить, а мне придется. Операм нашим – тем более придется.
– Но полевую форму следователя я все-таки приобрету…
– Ты чего имеешь в виду? – подозрительно сощурился Головков.
– Камуфляж, чего же еще.
– Если дело в России пойдет так и дальше, то в Москве в полевой форме скоро премьер-министр будет ходить. – Головков приподнялся, глянул в окно поверх тонкой шелковой занавески – что там во дворе? В огороженный внушительным забором двор въехала старая черная «Волга» с двумя противотуманными фарами, прикрепленными к бамперу, разбрызгала большую лужу, натекшую в плоскую асфальтовую выбоину, и остановилась в конце здания, у черного входа.
Ерохов тоже приподнялся и объявил, будто Головков не знал, чья это машина:
– Прокурор приехал!
Прокурор у них был молодой, очень молодой и выносливый тридцатипятилетний человек с доброжелательной улыбкой, которую он никак, чтобы было соответствие с его должностью, не мог согнать со своего лица, да он и не старался, если честно, сделать это, – в обливном, сталистого цвета модном костюме и удобных, очень ладно стачанных кожаных мокасинах.
Лысенко сменил старого серолицего, оплывшего, с собачьими брыльями прокурора, давно всем надоевшего, отказывавшегося даже понять, что произошло в стране, усвоить, что Советского Союза уже нет и в местном райкоме ныне сидит не первый секретарь, а совсем другой человек.
Горбачевскую перестройку с ускорением прокурор воспринял с восторгом и становился на дыбы, шипел, если кто-то отзывался о Горбачеве пренебрежительно, величал «лысым пряником» или «пятнистым», а вот к руководителям последующей поры относился кисло.
Вполне возможно, он был прав и понимал то, чего не понимали в ту пору другие, и видел то, что другим не дано было разглядеть.
Мир для прокурора замкнулся на Горбачеве и старому брыластому человеку пришлось уйти. Он очень быстро превратился в недовольного, наряженного в грязную пижаму полудачника-полугорожанина, ковыряющегося у себя дома в грядках – прокурор давным давно, едва ли не в пору Ивана Калиты, приобрел персональный особнячок с неплохим участком в центре Краснодара, на задах участка выращивал теперь огурцы и морковку, имел несколько кустов сортового винограда, по десятку корней слив и черешни, маленькую плантацию малины, из которой делал довольно вкусные наливки, из винограда со сливами – тоже, и очень скоро забыл, что был когда-то грозным прокурором.
А новый прокурор еще не понял, что он грозный, он вообще не хотел быть грозным.
– Ну входи, входи, – сказал ему Головков, поднимаясь из-за стола. Привычно тронул себя рукой за щеку. – Извини, у меня зуб разболелся, ночью начал стрелять так, что чуть всю челюсть не вывернул.
– То-то, я смотрю, видок у тебя не тот, не соответствует ни званию, ни должности. Кусок сахара охота за щеку засунуть.
– На охоте не был? – переводя разговор в другое русло, спросил Головков.
У них, как на востоке, было принято поговорить вначале ни о чем – расспросить о видах на погоду, о домашних, о здоровье, о том, что едят и пьют какие-нибудь кремлевские небожители, приехавшие к ним в край отдыхать, об охоте, рассказать пару анекдотов и только потом приступить к делу. Так они повели
