вела под руку Магдалину Осиповну.
— Осенька, да что же это такое! — причитала она, размазывая слезы по морщинистому, враз постаревшему лицу. — Почему меня лишили сыновей?
Иосиф отстранил Марию и прижал к груди обезумевшую от горя мать.
— Я обещаю, что мы скоро вернемся, — прошептал он ей на ухо. — Мы ни в чем не виноваты. Вернее, наша вина не такая, как у других. Государь должен во всем разобраться, и нас отпустят.
Мария и Екатерина переглянулись. Им так хотелось в это верить!
— Вы слышите меня, мама? — спросил Поджио и взял обеими руками седую голову матери в неизменном чепце. Руки обожгли ее горячие слезы.
— Слышу, — вымолвила старушка.
— Тогда простите меня за все ваши переживания и благословите, чтобы Бог услышал ваши молитвы и вернул меня в этот дом, — попросил он. Магдалина Осиповна поднесла три перста ко лбу сына, собираясь перекрестить, — и упала без чувств. Двое слуг, Карп и Опанасий, наблюдавшие за горестной сценой, подбежали к несчастной и отнесли ее на диван. Откуда ни возьмись выбежали трое детей Иосифа, которых безуспешно пыталась увлечь играми горничная, и бросились к ногам отца.
— Папа, вас действительно забирают навсегда? — спросил старший, вцепившись в ногу отца и не желая ее отпускать. Поджио сел на корточки и обнял детей.
— Это ложь, — твердо сказал он, — и скоро вы в этом убедитесь. Мне просто необходимо уехать очень далеко, но всего лишь на время. Я надеюсь, что вы будете хорошо себя вести и обрадуете меня хорошими новостями, когда я вернусь.
— Правда?! — воскликнули все одновременно.
— Правда, — подтвердил Иосиф. — А теперь бегите в детскую. Видите, бабушке плохо. Вы должны поддержать ее своим прекрасным поведением.
Дети переглянулись, потом посмотрели на Машу и Катю. Мария первой пришла в себя.
— Да, мои милые, бегите, — сказала она бодро. — Вы скоро увидите папу, нужно только немного подождать.
Итальянец слабо улыбнулся и, не оглядываясь, вышел из дома, где его поджидал недовольный фельдъегерь.
Глава 30. Приморск, наши дни
Полмесяца Виталий работал без отдыха. Никто, кроме него, не знал, что он принялся за вторую копию, которую сделал довольно быстро. В перерывах между работой он бежал в больницу и долго просиживал у постели Жени, смотревшей на него огромными зелеными глазами. Доктор говорил про какие‐то улучшения, но Карташов их не видел. Иногда ему казалось, что Женя не рада его приходу, что он ей безразличен. Ювелир пытался согреть себя мыслью, что его невесте очень хочется встать на ноги, и на фоне этого желания все остальное меркло.
— Ты действительно веришь, что меня можно вылечить? — постоянно спрашивала она и пытливо смотрела ему в глаза. Ювелир отворачивался, делая вид, что рассматривает что‐то на полу, и отвечал не очень уверенно:
— Конечно. Вот подожди — сама увидишь.
Женя глотала слезы:
— Скорее бы.
— Уже скоро, — фальшиво обещал он и начинал говорить о чем угодно, лишь бы не о ее болезни.
— Интересно, смогу ли я вернуться к работе. — Евгения поднимала глаза к потолку и изучала трещинку. — Ты говоришь, я была ландшафтным дизайнером. Наверное, неплохо зарабатывала. А где мои родители? Почему они ко мне не приходят?
— Я ничего не сказал твоей маме, — признался однажды Виталий. — Она уже пожилая, живет далеко и ничем тебе не поможет. Зачем ее зря расстраивать?
— Тоже верно, — вздохнула девушка. — Но она, наверное, звонит мне, беспокоится. Что ты ей сказал?
— Что ты в загранкомандировке, — выпалил Карташов, сознавая, что поступил не очень порядочно. — Впрочем, можно все исправить. Я ее наберу, и ты все расскажешь.
Она сглотнула слезинку:
— Нет, не нужно. Вот встану на ноги — сама ей позвоню.
Когда разговор ни о чем затягивался, Виталий вспоминал, что ему пора идти. Евгения его не удерживала, и это тоже было неприятно. Он боялся подумать, что будет, если придется ее потерять.
— Завтра приду, — бросал Карташов на прощанье. Она улыбалась:
— Приходи.
После посещения возлюбленной Виталий обычно заглядывал в кабинет доктора, хотя прекрасно знал, что услышит.
— Главное, нет ухудшений, — врач разводил руками. — А улучшения начнутся во время реабилитации. Желательно уже внести предоплату.
Предоплата была такая высокая, что Карташов только вздыхал.
— Я найду деньги и оплачу сразу все.
— Вот тогда и будете доставать своими вопросами, — злился доктор.
Ювелир плелся домой или в офис и в своих грустных мыслях продолжал работать. Время, отведенное для подготовки к ограблению, подходило к концу.
Глава 31. Крым, 1826
Сенатор Бороздин метался по дому, как потерянная собачонка. Последнее время его ничто не радовало, он думал только о своих дочках, так опозоривших их семью. Подумать только! Обе вышли замуж за цареубийц. Хорошо, что у Марии хватило совести не беспокоить родителей, — младшая оказалась более бесцеремонной и требовала родительской помощи.
«Не забывайте, что это отцы ваших внуков», — так закончила она последнее письмо, чем вызвала неудержимый гнев. Бороздин затопал ногами, забрызгал слюной, и только его супруга Софья Львовна смогла его успокоить.
— Поймите, Андрей, она права, — заступилась женщина за дочь. — Это действительно наши внуки. И потом, разве только Лихарев и Поджио — государственные преступники? А муж нашей бедной Мари, Волконский? А супруг Кати Трубецкой? А мой брат Василий? Вам нужно пересмотреть свои взгляды.
— Не сметь! — сенатор топнул ногой. — Не сметь заступаться за цареубийц!
Черноглазая худощавая супруга отвернулась к окну. Она понимала, что в такие моменты лучше не спорить. И действительно, Андрей Михайлович смягчился.
— Ладно, ладно, — он потрепал жену по сухому плечу. — Выясню я все про этих… Язык не поднимается назвать их зятьями.
Софья Львовна улыбнулась про себя. Она знала, что в конце концов опальным дочерям уготовано и отцовское сочувствие, и его прощение.
Глава 32. Крым, 1826
Андрей Михайлович немного отошел после последнего разговора с женой и письма младшей дочери. Ему удалось узнать, что Лихарева не ожидает каторга: комиссия по расследованию не сочла его причастным к страшному преступлению. Скорее всего, Володьке грозила высылка на Кавказ или что‐нибудь полегче. С мужем старшей дочери и его братом дела обстояли гораздо хуже. Возвращаясь домой после разговора с высокопоставленным генералом, доверенным лицом де Витта, Бороздин для себя решил, что его девочки должны развестись. В противном случае их ожидает позор, а дети ничем не будут отличаться от детей крепостных крестьян. Когда он сообщил об этом Софье Львовне, она побледнела и протянула ему письмо.
— Сегодня пришло… От Катеньки.
Андрей Михайлович взял листок бумаги, исписанный мелким круглым почерком (кое-где чернила расплылись, видимо,
