не ощущала боли, а заодно голода, усталости и холода. Наступил блаженный всеобъемлющий покой.
Но это длилось недолго. Вскоре ей пришлось открыть глаза и встать. Надо было торопиться, пока не стало слишком поздно. Однако ноги не слушались. Воля отказала ей, потребовав забыть об осторожности и погрузиться в сладкую бездну. Неспособная сопротивляться, она подчинилась.
Здравомыслие покинуло ее, она свернулась калачиком в мягком пуху небытия, расслабилась и уснула.
* * *
Сдав в Инклусу последнюю стопку чистого белья, Сатурнина побрела домой.
Она была прачкой, а еще галисийкой: довольно распространенное сочетание в Мадриде, потому что большинство женщин с севера оседали в прачечных вдоль Мансанареса, втирая разбитые мечты в камень реальности. Они терли дни напролет, надеясь на осуществление хотя бы одного из тех желаний, с которыми направились в столицу, но все было тщетно. Давние мечты становились все более хрупкими, а камень – все более твердым.
Шел ли дождь, дул ли ветер, обжигал ли щеки мороз, палило ли солнце – на ранней заре Сатурнина брела к Сеговийскому мосту и спускалась к реке. Выкопав в песке ямку, так что получался отдельный небольшой водоем, она погружала в него колени, ставила стиральную доску и сгибалась в три погибели. Так она встречала новый день и зачастую так же его провожала. Многие другие прачки, подобно ей, с рассвета облепляли берег. Некоторые обслуживали какой-нибудь один монастырь или частный дом, другие сами выбирали себе клиентов, и Сатурнина до крайности ценила эту возможность, ведь она принадлежала к последней разновидности, предпочитая работать на себя, а не на хозяина.
Однако и это не сулило ни радости, ни свободы. Скудная поденная работа, предполагавшая постоянную борьбу за существование, отбирала все силы, и, поскольку голод не признавал никаких доводов, кроме звяканья монет в кармане, Сатурнине приходилось обстирывать всех своих нанимателей, и, нравилось ей это или нет, делать это ежедневно. К тому же ей доставалось самое малопривлекательное белье. Обычной ее клиентурой были Общая больница, Приют отверженных, а также Антона Мартина, Латина и Инклуса. Все эти заведения выдавали ей не обычное белье, на котором спали члены семьи или религиозной общины, а обгаженные простыни, пропитанные рвотой сорочки, тряпки, источавшие удушающие миазмы, или кровавые бинты, которые снова и снова использовались для ухода за больными, пока не превращались в ветхое и никчемное тряпье.
Отбеливание гор засаленных и загаженных вещей требовало от нее истового труда и такого количества часов, проведенных в скрюченном и согбенном положении, что она уже не помнила, как некогда выглядели ее руки. Они стали ободранными и опухшими, утратили природную форму – совсем не то, что прежде.
Так называемая независимость била и по ногам: отстирав и выполоскав грязные тряпки, Сатурнина взбиралась на отвесные берега, таща за собой плоды своего труда. Несмотря на усталость, ей и в голову не приходило прибегнуть к услугам носильщиков. Эти ребята, которые за полреала готовы были загрузить товар в плетеную корзину и отнести куда скажут, с радостью пришли бы на помощь, но Сатурнина им не доверяла, потому что содержимое корзины лишь в редких случаях добиралось до пункта назначения в целости и сохранности. Кроме того, слишком уж дорого доставались ей четыре жалкие монеты, чтобы жертвовать плутоватым бездельникам хотя бы одну из них. Вдобавок члены этой гильдии чаще всего не отличались ни силой, ни выносливостью, и, отдав полреала, она бы в итоге вынуждена была тащить и корзину, и носильщика.
Возвращаясь в тот вечер домой, она думала о поджидавшем ее горшочке с тушеной капустой и треской. Трапеза была скудной, но жалованье не позволяло ничего другого, особенно в зимние месяцы. Чахлое солнце, если и выглядывало из-за туч, едва пригревало, а выстиранное белье, если не замерзало вовсе, сохло целую вечность, так что клиенты получали его позже. Меньше белья – меньше денег, и с октября по март дневной заработок был таким же тощим, как она сама. В эти месяцы она позволяла себе лишь немного каши на завтрак и две луковицы на обед – скуднейшую трапезу, в сравнении с которой скромная тушеная капуста, приготовленная на ужин, казалась царским кушаньем.
По пути Сатурнина обманывала голодное брюхо, посасывая кусочек черствого хлеба, найденный на обочине, затем провела рукой по юбке, подбирая крошки: каждая была бесценным орудием в войне с голодом. В кармане чуть слышно звякнуло, она не выдержала и чертыхнулась. Вкалывая от зари до зари, она надрывала себе спину, а заработанного не хватало даже на то, чтобы заморить червячка.
Кляня злосчастную судьбу, а также непрекращающуюся снежную бурю, она покрепче затянула платок на голове, укуталась в плюшевый плащ, поддернула шерстяные гамаши и беспокойно, но беспомощно осмотрела свои эспадрильи. К ее разочарованию, они были до того изношены, что подошва едва держалась, а чинить их уже не имело смысла.
Если убогий заработок не позволял ей даже разнообразить ежедневную пищу, добавляя к луковицам дольку чеснока, что уж говорить о починке гардероба.
Смирившись с мыслью о том, что в конечном счете ей придется бродить по Мадриду босиком, она пересекла площадь Конде-де-Барахас и, дойдя до Пуэрта-Серрада, заметила какой-то продолговатый тюк на плитках возле фонтана Дианы.
Вообразив, что перед ней мертвец, она приготовилась поступить так, как обычно поступают простые люди: обыскать его и забрать то, что несчастному больше не пригодится. Сначала исходившая от тела вонь заставила ее поморщиться, но затем она решила не привередничать и улыбнулась в предвкушении добычи. Возможно, день закончится тем, что ей повезет и она разживется чем-нибудь ценным, тем, что хоть немного утолит ее голод.
Увы, стоило пламени фитиля осветить темный предмет, как она различила лежавшую без сознания беременную женщину, и ее гастрономические фантазии улетучились. Однако Сатурнина не растерялась. Сунув под нос девице палец и убедившись, что та дышит, она завернула ее в мантию, взвалила на свои могучие плечи и, погасив фитиль, чтобы освободить руку, двинулась в путь. Дорогу она знала наизусть, и свет ей не требовался.
Она пересекла площадь Себада и свернула на улицу Толедо, официальную епархию приезжих, хулиганов, выпивох и проституток, где происходило столько потасовок, что поблизости всегда околачивались альгвасилы. Не желая никого встречать по пути или отчитываться в том, где она подобрала свою добычу, Сатурнина ускорила шаг, невозмутимо вдыхая тяжелое зловоние, исходившее от бойни и заполнявшее улицу. Она привыкла к нему, и кроме того, перекинутая через ее плечо девица пахла ненамного лучше.
У Толедских ворот Сатурнина остановилась перед полуразрушенной хижиной. Глинобитное строение пришло в полную негодность, на крыше зияли десятки
