дедушка. Он просто мальчик, мой брат.
– Старший! Но, даже если бы он был младшим, все равно ему бы первому все полагалось, – начала сердиться Евгения Петровна.
– Почему? – снова спросила Ира.
К беседе подключился отец:
– Если случится война, то представители сильного поколения уйдут на фронт. А в мирной жизни они много и упорно работают, чтобы их семья ни в чем не нуждалась.
– Дедушка, ты сидишь дома, на лекцию едешь раз в неделю, ну два, – не догадалась замолчать Ира. – А бабуля и мама постоянно ходят лекции читать. Получается, что ты, мужчина, бездельник, а женщины работают, но все тебе первому дают. Ладно, согласна, чтобы дедушке сначала суп наливали – он жутко старый. Но почему Володьке первее бабули тарелку ставят? Он нигде не работает, только в школу ходит!
В комнате запахло грозой. Наверное, Наталье, матери детей, следовало перевести интересную беседу в другое русло, но женщина сидела молча, на ее лице ясно читалось: «Ничего не слышу, ничего не вижу, ничего никому не скажу».
– Когда я ем, я глух и нем, – произнесла сквозь зубы Евгения Петровна.
– Я еще даже ложку супа не зачерпнула, значит, есть не начинала и могу говорить, – возразила маленькая внучка. – Между прочим, Марси старше Володи. Почему она ждет, когда ему тарелку поставят? И брату всегда достается ножка от курицы! А нам с Марси – крылья, а в них мяса нет. Несправедливо! Детей надо любить одинаково! Вова – мальчик, мы с Марси – девочки, и что? Брат пока ничего для семьи не сделал. А мама и работает, и по дому старается, а ей после Вовки суп дают? Кто главнее, мама или брат? И он вредный, всегда мне подзатыльник отвешивает и обзывает глупой козой…
Иван Александрович стукнул кулаком по столу.
– Пошла вон из-за стола! Ирина, ты слышала?
– Да, – ответила девочка, – но я не уйду. Я человек и могу говорить, что думаю. Дедушка, ты не прав. Уважать и любить надо тех, кто работает. Вовка первым суп ест, а наша мама ждет свою порцию. Так не должно быть.
В комнате стало тихо. Глава семьи встал, подошел к стулу, на котором сидела Ира, и отвесил девочке такой подзатыльник, что та упала лицом в тарелку. Потом дед схватил внучку, вытолкнул ее в коридор, оттащил поборницу правды и справедливости в ее спальню, втолкнул внутрь, запер дверь и ушел.
Вечером мама тихим голосом сказала бунтарке:
– Ты наказана. Если захочешь в туалет, кричи, тебя отведут в санузел. Подъем завтра в шесть.
– У нас каникулы начались, – напомнила ей Ира.
– Тебя их лишили. Просидишь все дни в детской, потом попросишь у дедушки прощения.
– Никогда! – вскинула голову Ирина.
Ночью к сестре тайком пришла Марсельеза, принесла кусок торта, котлету, салат и кружку с чаем.
– Ешь, уберу потом все. Дед жутко зол, бабушка на его стороне. Отец, как всегда, перед родителями пресмыкается, а бабушка предложила сдать тебя в детдом. Но не бойся, ничего такого никто не сделает – слух плохой пойдет, что Иван Быков внучку в приют сдал. Это очернит светлый образ профессора… Ешь! Я тебя не брошу. Прости, что промолчала, я трусиха. Побоялась на твою сторону встать, сказать, что крепостное право давно отменили, а дети – не слуги. Нельзя орать на нас, в комнате запирать, еды лишать, ремнем лупить и требовать считать деда солнцем над всем миром. – Девочки обнялись, и Марсельеза продолжила: – Ни в коем случае не надо показывать, что мы дружим! Давай при всех ссориться. Пусть дед с бабкой и родители думают, что мы друг друга терпеть не можем.
– А как с Володей себя вести? – спросила Ира.
– Вежливо. Но откровенничать с братом нельзя – он подлый, – ответила Марсельеза. – Вообще, говорить с ним наедине не следует. Переврет твои слова, на свой лад переиначит, старшим доложит. А если будет свидетель беседы, то как ему тебя оболгать?
Из заточения Иру освободили в первый учебный день новой четверти, но все стало еще хуже. Малышку стали ругать даже за «четверку», наняли ей репетиторов. Девочка возвращалась из гимназии, и у нее начинались новые занятия. Есть давали один раз в день, никаких сладостей, вкусностей и подарков, даже на день рождения, Ира не получала. Да его и не праздновали, гостей не собирали. Обновки ей покупала мама, когда вещи становились совсем малы. Вопрос, что она хочет носить, не задавался, в магазин «преступницу» не брали.
Дед умер, когда вечно во всем виноватой Ире исполнилось пятнадцать. Внучка от радости не знала куда деваться. Она надеялась, что ее жизнь станет другой. И школьница не ошиблась. Евгения Петровна, похоронив мужа, похоже, положила вместе с ним в могилу заносчивость, вредность и непоколебимую уверенность в собственной правоте. Но она по-прежнему поджимала губы, когда Ира что-то делала, по ее мнению, не так. Однажды бабка что есть силы стукнула внучку книгой между лопаток и воскликнула:
– Сидишь, как свинья, согнулась, пузо вперед! Девочки в нашей семье ведут себя иначе!
И вдруг мама ровным спокойным голосом произнесла:
– Евгения Петровна, замечание моим детям имею право делать только я.
Старуха оторопела, но ничего не сказала, а у Иры появилась мысль: вдруг мать любит ее, просто она боялась продемонстрировать это чувство при жизни дедушки?
Незадолго до смерти бабка собрала всех в гостиной и сообщила:
– Все, что имею, получит продолжатель нашего рода Володечка. Но девкам тоже кое-что достанется. Тебе, Марсельеза, записная книга. Имя-то какое революционное! Но мы с Иваном Александровичем такое выбрали, понимали, что следует перед коммуняками прогнуться… Ирка, тебе резиновая вечная пробка для бутылки. Для девочки крайне полезная вещь. Ты любишь спорить, высказывать свое никому не нужное мнение по всем вопросам. Как решишь высказаться, впихни затычку в свой поганый рот и сиди тихо.
– Спасибо, бабушка! – радостно кивнула девушка. – Можно тебе тоже презент преподнести?
– Попробуй, – не сумела скрыть удивления старуха.
Ира протянула ей картинку.
– Вот! Букет. Сама его нарисовала.
– Хм… Почему цветы все черные, а у вазы сидит жаба самого мерзкого вида?
– Хотела, чтобы ты увидела, какие букеты я буду приносить на твою могилу раз в год, на праздничный день, когда дьявол тебя к себе унес, – отчеканила школьница. – А жаба – это твоя реинкарнация. В следующей жизни будешь сидеть в гнилом болоте. – Все замерли, а Ира помахала бабке рукой. – Хорошей тебе дороги в ад! Котел со смолой там удобный, огонь под ним жаркий.
И Ира убежала.
– Немедленно верни ее, Марсельеза, живо! – заорала бабка.
Старшая сестра молча ушла.
Ирину она
