свысока или мимоходом, потому что страшно, что когда-то наступит этот момент беспомощности. Он все это знал, понимал и не обижался. Сам когда-то был таким. Привык. От него давно остались одни уже воспоминания. Он похудел, скукожился, сжался весь под напором прожитых лет. Глаза почти не видели, ноги ходили плохо, в руках уже не было той силы, чтобы топор в руках носить. Да что там – почти никакой силы не было. Только ум оставался светлым. За это он благодарил небеса и внука, который постоянно вел с ним беседы, читал книги или новости из газеты, рассказывал о том, что происходит в мире.
Аня ему понравилась сразу. Она смотрела на него с теплом. И работу свою делала не ради денег. Его раздражало это в молодых, что они во всем ищут выгоду. Что деньги – которые средство для достижения цели – становятся самой целью. Они не понимали, молодые, что принимая такую установку, заключают себя в колесо. Вечный бег. Погоню. Цикл. А все главное проходит мимо.
Дед боялся, что его внук тоже зациклился. На нем, на работе. Закольцевался. И от этих мыслей он впадал в отчаяние. Ну не должен молодой мужчина посвящать свою жизнь другому. Старику. Он должен жить.
Другое дело – Аня. В ней было столько энергии, несмотря на трудности и обстоятельства. Она любила жизнь. Саму ее суть. Жизнь в жизни. И не боялась трудностей или его старости. Не пряталась от нее. Не смотрела свысока. А принимала как что-то естественное и правильное, с уважением. Он не знал, как это объяснить, но знал, что эта девочка особенная. Своя.
Его Шура была такой же. Даже когда потеряла ребенка. Даже когда было сложно с Петей, и она горько плакала от тягостного бессилия, всегда ее утро начиналось с накручивания ровных локонов на бигуди из кастрюльки. Никогда она не выглядела несчастной или неухоженной. Даже когда умирала. Когда болезнь точила ее плоть, выжимала все жизненные соки, она красила волосы у соседки за 100 рублей, делала начес на голове и брызгала на него лаком и обязательно мазала губы помадой. На трельяже так и остались несколько тюбиков. На память о ней. Рука не поднималась убрать.
Его Шурочка проворно лепила пельмени и напевала любимые песни. Когда он ворчал на нее – а он ворчал постоянно, такой уж дурной характер у него был – она просто лучисто улыбалась. И просила его что-нибудь съесть. Ей всегда казалось, что ворчание и голод у него взаимосвязаны. Она была легкой, его Шурочка, даже когда умирала, она любила жизнь. До последнего дня.
Воспоминания навалились на деда, и он загрустил. Он очень по ней скучал, по своей жене. Десять лет прошло, как она ушла, а казалось – целая жизнь. Когда в их жизни появилась Аня, он четко почувствовал, что надо действовать. Надо. Решительно. Действовать.
Дед не понимал, почему Петя смотрит на нее сквозным взглядом. Почему не понимает, что Аню надо брать немедленно. Завоевывать, пока она вот тут стоит и лепит пельмени или жарит вкуснейшие котлеты. Да даже из-за котлет. Брать. Пока не поздно, пока никто другой не подхватил.
Дед был раздосадован поведением внука. Его близорукостью. Но он не привык сдаваться.
Когда Петя вернулся из командировки, все было продумано до мелочей. В прошлом дед был сапером, после войны он прошел всю Европу. И что он точно умел – это действовать ювелирно. И выжидать.
Поэтому, когда вернулся Петя, когда Анечка накрыла на стол, когда она собралась уходить, оставив мужчин одних, дед схватился за сердце и сполз по стенке. И вышло все взаправду. Потому что правдой и оказалось. Он действительно сильно перенервничал.
***
Пока ехала скорая, Аня сидела возле деда и держала его за морщинистую руку с прожилками вен. Ладонь была холодной, сухой и Ане хотелось согреть ее, вдохнуть в нее чистую жизнь. Сердце сжималось от дикого страха. Она понимала, что 90 лет – это такой возраст, когда «завтра» может не случиться в любой момент. Но она молилась, только бы не сегодня он ушел. Не сегодня. Дед был старым. Очень старым. Но в нем была жизнь и любовь.
Она держала его за руку и молилась, чтобы скорая приехала быстрее.
Петя бегал кругами с телефоном в руках. Он был не просто в отчаянии, ей казалось, что Петя пребывает в состоянии полного аффекта и не понимает, что вообще происходит:
– Петя, успокойтесь. Сейчас приедут врачи, и все будет хорошо, – говорила она, но Петр ее не слышал. Он был не мужчиной, а мальчиком. Мальчиком, который больше всего на свете боится остаться один.
И Аня за него боялась тоже.
Она держала деда за руку и слушала, как бьется его сердце. И почему-то это биение ее успокаивало. «Тук-тук, тук-тук», все будет хорошо. Все будет.
Врач приехал через 15 минут. За это время Аня вспомнила все молитвы, которые знала, а Петя поставил рекорд по намотанным по маленькой комнате километрам.
Врач осмотрел деда. Сделал ему укол:
– Я не вижу особых проблем. Давление в норме. Сердце в норме. Все без отклонений. В таком возрасте он просто мог устать.
– Такого раньше не было. Он упал один раз, но от сильнейшего страха, переживаний. А сейчас-то что? Все хорошо было.
– Пусть отдыхает. Попьет капельки. Если что, звоните.
– Что значит если что, – в панике прошипел Петя.
– Хорошо. Спасибо, – сказала Аня и пошла провожать уставших медиков к двери.
Когда она вернулась, дед тихонько лежал на диване, а Петя сидел у изголовья кровати.
– Петь, вам надо успокоиться. А дедушке отдохнуть. Может, он просто устал.
– Да, Петь, – прошептал дед, – Все хорошо. Иди отдохни, ты с работы только пришел, голодный. Иди покушай. Со мной Анечка побудет.
Петя посмотрел на Аню, та кивнула и подошла ближе к деду.
– Я тоже посижу немного, дедуль, – сказал Петя.
– Ну посиди, посиди, – ответил ему дед.
Так они и сидели вдвоем с Аней, пока дедушка Юра не уснул.
А потом пошли ужинать.
Петя был потерянный. Пока Аня накрывала на стол, грела ароматную еду и раскладывала по тарелкам, его взгляд был устремлен в стену, а лицо ничего не выражало, кроме усталости.
– Все будет хорошо. Деда Юра – мировой мужик, пока у вас не будет как минимум двух-трех детей, он не оставит вас, – сказала она и дотронулась до его плеча. Ей хотелось ободрить его, обогреть.
– Я очень надеюсь, – ответил он. – Очень надеюсь.
Мальчик Петя накрыл ладошками лицо и замер.
