очаг в другом камине горел, и после прохладного сада в студии оказалось тепло и уютно.
На почетном месте над резной каминной полкой вырисовывался из тени знаменитый портрет Лафкадио работы Сарджента. Больше натуральной величины, он обладал всей силой, правдивостью и достоинством лучших работ художника, но в нем чувствовалась неожиданная хулиганистость, и зрителю требовалось некоторое время, чтобы понять, что она присуща, скорее, натурщику, а не автору. На этом портрете Джон Лафкадио предстал выдающейся личностью. Не облагороженное красками ничтожество, а запечатленная индивидуальность человека, достигшего величия в свое время.
Бесспорно, как отмечали многие критики, он походил на старшего брата «Смеющегося кавалера»[5], вплоть до самодовольства. Лафкадио было пятьдесят, когда писался портрет, но в темно-рыжей шевелюре, зачесанной назад, почти отсутствовала седина, а контуры лица казались совсем молодыми. Он улыбался, его губы обнажали ослепительно-белые зубы, а усы были точь-в-точь как у «Кавалера». Его студийный белый льняной халат был расстегнут и свисал небрежными живописными складками, а быстрые темные глаза, хоть и смеялись, выражали высокомерие. Портрет, безусловно, был уже настолько всем известен, что описывать его дальше не имело смысла.
Белль послала мужу воздушный поцелуй. Она всегда так делала, и ее друзья и знакомые относили этот жест к претенциозности, сентиментальности или милой супружеской привязанности – в соответствии с их собственным душевным складом.
Что же касается картины, подготовленной для завтрашнего показа, то она стояла на мольберте слева от камина, спрятанная под покрывалом.
Не успел Кэмпион оглядеть все это, как заметил, что они в студии не одни. В дальнем углу перед дюжиной или около того беленых рамок, расположенных на портьере, висевшей на панелях шкафов, высилась худая мужская фигура без пиджака.
Почувствовав, что на него смотрят, мужчина обернулся, и молодому человеку бросились в глаза тонкое красное меланхоличное лицо с огромным носом и влажные светлые глаза, слишком близко посаженные.
– Мистер Поттер, – обратилась к нему Белль, – вот и мистер Кэмпион. Вы знакомы, не так ли? Я привела его взглянуть на картину.
Мистер Поттер вложил свою тонкую холодную ладонь в руку Кэмпиона.
– В этом году она хороша, очень хороша, – произнес он глухим, невыразимо печальным голосом. – И все же… Не знаю, «хороша», пожалуй, не совсем подходящее слово. Сильна, возможно, исключительна, знаменательна… Даже не знаю, что выбрать. Все же, думаю, хороша. Искусству нелегко угодить. Всю прошлую неделю я занимался тем, что развешивал свои работы. Это очень тяжелый труд. Одна работа убивает другую, знаете ли. – Он бросил отчаянный взгляд в угол, откуда вышел.
Белль тихонько кашлянула.
– Это тот самый мистер Кэмпион, понимаете, мистер Поттер?
Мужчина поднял голову, и его глаза на мгновение оживились.
– Неужели тот… В самом деле? Не может быть! – воскликнул он и снова пожал руку Кэмпиона.
Однако его интерес тут же угас, и он бросил очередной страдальческий взгляд в сторону угла.
Кэмпион услышал рядом с собой легкий вздох миссис Лафкадио.
– Покажите свои оттиски мистеру Кэмпиону, – предложила она. – Он особенный гость, и мы должны провести его за кулисы.
– О, пустяки, сущие пустяки, – мучительно произнес мистер Поттер, но живо повернулся и повел их к своим работам.
При первом же взгляде на его коллекцию Кэмпион проникся унынием мистера Поттера.
Красный песчаник не поддается литографии, и весьма печально, что мистер Поттер, которому рисование на любой поверхности, очевидно, доставляло неимоверные трудности, выбрал столь неподатливый материал. Кроме того, в оттисках присутствовало удручающее однообразие, большинство из них представляло собой довольно неточные и сомнительные ботанические этюды.
Мистер Поттер указал на одну небольшую гравюру, изображавшую чашу с нарциссами и перевернутый винный бокал.
– Герцог Кейтнесский купил оттиск этой работы, один раз, – сообщил он. – Это было на второй год, как мы стали проводить посмертные выставки Лафкадио. Тысяча девятьсот двадцать третий год. Сейчас одна тысяча девятьсот тридцатый: получается, семь лет назад. И больше она не продавалась. С тех пор я каждый год выставляю один экземпляр, но продажи совсем никакие.
– Интересный материал вы выбрали, – заметил Кэмпион, чувствуя, что обязан что-то сказать.
– Мне он нравится, – просто отозвался мистер Поттер. – Нравится. Правда, работать с ним нелегко, – продолжил он, хлопнув в свои тонкие ладони, словно играл на тарелках. – Камни такие тяжелые. Трудно делать оттиски, понимаете ли, и опускать их в кислоту, и доставать обратно – та еще морока. Вон тот камень весил тридцать семь фунтов, и это еще пушинка по сравнению с другими. Я так устаю… Что ж, пойдемте посмотрим на картину Лафкадио. Она очень хороша; возможно, чуть-чуть ярковата по тону, но очень хороша.
Они повернулись и направились туда, где Белль, сняв покрывало с картины, возилась с устройством освещения вокруг рамы.
– Это идея Макса, – сказала она, освобождая себя от проводов. – Люди засиживаются допоздна, и становится очень темно. А вот и она.
Все глаза тут же обратились на картину. Это было большое полотно, изображавшее суд над Жанной д'Арк. Передний план занимали темные спины судей, а между их багряными рукавами виднелась девушка.
– Это моя жена, – неожиданно разоткровенничался мистер Поттер. – Он часто рисовал ее, знаете ли. Прекрасная работа, не находите? Какая концентрация цвета! Это типично для Лафкадио. И огромное количество краски. Я часто говорил ему в шутку, конечно: «Счастье, что вы сами изготавливаете свою краску, Джон, иначе она была бы вам не по карману». Видите синий оттенок на ее шарфе? Это особый синий цвет Лафкадио. Никто еще не разгадал его секрет. Секрет багряного цвета пришлось раскрыть, чтобы оплатить налог на наследство. Балморал и Хаксли раскошелились на него. Теперь каждый дурак может купить тюбик за несколько шиллингов.
Белль рассмеялась:
– Вы с Линдой ругаетесь на всех, кто владеет секретом красок Джонни. В конце концов, мир получил его картины, почему бы ему не получить и его краски? Тогда у них будет и образец, и материал, а если они не смогут повторить его успех, то тем больше чести для художника.
– А вспомните Колумбово яйцо, – парировал мистер Поттер. – Все смогли поставить его вертикально после того, как он объяснил им, что нужно разбить яйцо с одного конца. Секрет прост, понимаете, но Колумб догадался первым.
Белль усмехнулась:
– Альберт, как одному из самых востребованных детективов нашего времени, удалось ли вам разгадать истинный смысл Колумбова секрета?
Мистер Кэмпион покачал головой.
– Яйцо, конечно же, было вареным, – заключила Белль и направилась к выходу, смеясь так, что дрожали белые оборки ее чепчика.
Мистер Поттер посмотрел ей вслед.
– Она не меняется, – заметил он. – Совсем не меняется. – Он снова повернулся к картине. – Я прикрою ее. Лафкадио был одним
