А ниже — несколько строк, написанных рукой тетки, торопливо, с сильным нажимом:
«Если ты это читаешь — час настал. Он до сих пор боится…»
Я передала листок Павлу. Он читал, и лицо его медленно каменело. Скулы напряглись, челюсть сжалась.
— Это… это координаты, — прошептал он хрипло. — Там, на сцене, где исчезла та девушка. Там что-то есть. Что-то, что твоя тетя спрятала, может быть, прямо тогда же.
— Мы должны это найти, — сказала я. — Но где эта сцена? Театр в городе?
Павел покачал головой.
— Тот театр давно закрыли и снесли. Но… — он посмотрел на кассету в моих руках, — сначала нужно услышать это.
Мы шли обратно быстрее. Лес казался уже не тихим, а настороженным. Каждая ветка хватала за одежду, каждый шорох за спиной заставлял оборачиваться. «Он до сих пор боится». Кто? Виктор Леонидович? Или кто-то еще?
В доме нас встретил Федор. Он стоял в прихожей, бледный, как филе пангасиуса.
— Где вы были? — спросил он.
— Гуляли, — холодно ответила я, пытаясь пройти мимо.
— Вы что-то нашли? — Он схватил меня за рукав. — Вы должны мне показать! Это важно для мемуаров!
Я вырвала руку.
— Это важно для меня, Федор. Вы получите свои мемуары, когда я стану хозяйкой. А пока — не мешайте.
Я пошла наверх переодеться, Павел направился в мастерскую. Федор остался стоять внизу, и я чувствовала его взгляд, впивающийся мне в спину как шило.
В мастерской у Павла нашелся старый кассетный магнитофон. Он вытер его от пыли, вставил кассету, которую я принесла с собой.
— На этом раритете я радио слушаю. Готова? — спросил он.
Сердце грохотало о ребра, но я сдержанно кивнула.
Он нажал кнопку. Сначала долго шумело: шипение плeнки, какие-то далeкие стуки. Потом послышались голоса. Сначала неразборчиво, будто запись сделана скрытно, издалека. Потом ближе. Я узнала голос тетки. Молодой, звонкий, но сдавленный:
— …не должен был заедать. Я проверяла утром.
Мужской голос, нервный, взвинченный. Виктор Леонидович. На десятки лет моложе, но узнаваемый.
— Я говорил, надо было закладывать на пару секунд больше! Но нет, эффектности вам не хватало! А теперь что? Теперь что?!
— Тише! Кто-то может услышать…
Пауза. Слышно тяжeлое дыхание. Потом голос тетки, полный ужаса:
— Боже… ты думаешь, он?..
— Не знаю!
— Нет! — Ее шепот стал резким, почти злым. — Нельзя. Ты знаешь, что будет? Расследование. Закрытие номера. Тюрьма. Для тебя. Для меня. Для всех.
— Ты с ума сошла?! Это же… Слушай, там… там не могло так просто заклинить.
— А если нет? Если сейчас поднимем панику — похороним всe. Себя. Театр…
Потом голос Виктора Леонидовича, сломанный:
— Ладно. Ладно, черт возьми. Делай как знаешь. Но я… я ничего не знаю.
— Понятно.
— Ты что, записываешь? Зачем?
— Чтобы ты не вздумал потом сказать, будто не знал. Тонуть — так вместе…
Щелчок — и запись оборвалась.
Мы сидели в гробовой тишине мастерской. Звук шипения пустой пленки казался оглушительным.
— Они что-то знали, — пробормотал Павел. Он сидел, уставившись в пол. Кулаки его были сжаты так, что побелели костяшки. — Но не подняли шум, а решили спасти свои шкуры. Не думаю, что ты захочешь копать дальше.
Я машинально положила руку ему на плечо. Мускулы под футболкой были твeрдыми, зажатыми.
— Мы найдeм то, что она спрятала, Павел. Мы найдeм правду. Всю правду.
— Зачем? — невесело спросил он. — Разве прошлое изменишь?
— Чтобы та девушка, Света… чтобы она наконец обрела покой.
В дверь постучали так резко, что мы вздрогнули. Я быстро достала кассету и сунула в карман.
Виктор Леонидович стоял на пороге. Не в бархатной жилетке, а в простой тeмной кофте. В руке он держал мешок, от которого воняло чем-то горелым.
— Что случилось?
— Принeс то, что ты ищешь. Сундук. Вернее, то, что от него осталось.
Я отступила, пропуская его. Он поставил мешок на верстак рядом с магнитофоном. Внутри лежали обугленные, сплавленные в уродливый ком обломки дерева, пластика и металла.
— Где вы это нашли?
— В камине в моeм флигеле. Видимо, кто-то решил, что самое безопасное место — под носом у подозреваемого. Понятное дело, его мне подбросили.
Виктор Леонидович говорил ровно, но его пальцы слегка дрожали, когда он положил руки на стол.
— Меня подставляют, Ольга. И тебя водят за нос.
— Кто? — спросила я, не отрывая глаз от того, который был когда-то оплотом теткиных надежд.
— Кто угодно! Фeдор, чтобы окончательно скомпрометировать меня в твоих глазах. Или… — его взгляд скользнул по Павлу, — … кто-то, кому выгодно, чтобы ты искала правду только в одном направлении. Я ни в чем не виноват.
— Мы нашли кассету, — сказала я вдруг. Решила сыграть ва-банк. — С записью, где вы с тeтей решаете, что делать после гибели Светланы.
Он не побледнел и не вздрогнул. Он просто обмяк. Его плечи опустились.
— Значит, она еe сохранила, — прошептал он самому себе. — И ты уже всe слышала. Значит, знаешь, что я… что мы…
— Что вы о чем-то молчали все эти годы, — закончил за него Павел. Он встал, и его тень накрыла Виктора Леонидовича. Тот закрыл глаза.
— Анатолия думала, если признаемся, то погубим театр. Десятки людей. Еe карьеру. Мою… Наверное, я был трусом, поэтому согласился.
— А потом? — спросила я.
— Она несла эту тайну как крест, и я знал, что рано или поздно она его сбросит. Но я не стал бы ей мешать. И сундук… я не жег его. Зачем?
— Чтобы уничтожить плeнку, например. Боялись, что в сундуке есть доказательства.
Он махнул рукой.
— У неe наверняка были копии. Она была умнейшей женщиной.
— Тогда кто это сделал?
— Фeдор! — выдохнул Виктор Леонидович. — Он фанатик! Хотел подставить, чтобы ты, Ольга, окончательно отвернулась и не слушала меня! Он хочет быть для тебя единственным проводником в еe мир!
В его словах была логика. И она совпадала с тем образом Фeдора, который я знала. В этот момент сверху раздался оглушительный грохот. Как будто упал тяжеленный шкаф. И сразу за этим последовал тонкий пронзительный крик. Женский? Катерина сегодня отпросилась. Хотя это мог кричать и мужчина, доведeнный до истерики.
Мы бросились к лестнице. Звуки доносились из архива. Дверь в комнату была распахнута, а внутри царил хаос. Один из стеллажей рухнул, как подкошенный великан, рассыпав по полу ворох папок, книг, фотографий. И под этим завалом, придавленный верхней полкой, лежал Фeдор. Он уже не кричал, а хрипел, пытаясь высвободиться, его очки валялись в стороне, лицо было искажено болью.
Павел и Виктор Леонидович бросились поднимать полку. Я стояла в дверях, ошеломлeнная, и смотрела на Фeдора. Мой взгляд упал на его руку.
