что в его крови нет ни капли русской, и услышав однажды, будто его прадед Павел Первый рожден не от гольштинца, а от русского офицера Сергея Салтыкова, обрадовался.
Вспомнив об этом, Александр вдруг подумал, как причудливы изгибы судьбы. За потомка того самого Салтыкова выйдет замуж его дочь Зинаида.
– Непостижимо, – прошептал он и решительно направился к окну.
– Рядятся на русский манер, а духи все одно французские. Чертовы дуры!
За зиму рамы сильно разбухли, но для Александра с его силой то были пустяки.
Прижав в нужном месте и потянув раму на себя, он распахнул окно. Стекла при этом жалобно зазвенели, сливаясь с щебетом пробовавших голос синиц и чириканьем беззаботных воробьев.
Ворвавшийся в комнату весенний ветер распахнул неплотно закрытую дверь, и образовавшийся сквозняк поднял бумаги на письменном столе Минни. Часть упала на пол, а остальные принялись кружиться на гладкой деревянной поверхности.
Притворив плотнее дверь, Александр поднял упавшие листы и вернул их на место. Лежавшая на столе книга под ветром распахнула свои страницы, и среди них Александр вдруг увидел маленький крестик.
Кипарисовый.
Несколько мгновений он глядел на него, не смея поверить глазам, потом схватил и увидел на обратной стороне буквы «А» и «М», вырезанные тонким резцом. Он сделал это в тот день, когда понял, что любит Марию Мещерскую так, как никого и никогда не любил. И тем же вечером подарил крестик. Подарил той, которую мечтал увидеть женой. Он знал, что никогда не станет императором, поэтому искренне верил в свою мечту.
Где-то в коридоре стукнула дверь, раздался смех, и Александр, очнувшись, захлопнул книгу, скрыв среди листов кипарисовый крестик.
Руки его дрожали.
События последнего времени прокрутились в голове, словно в калейдоскопе, и все произошедшее неожиданно открылось ему во всей страшной и уродливой правде.
– Господи! – вырвалось у него.
За дверью, совсем близко протопали башмачки.
«Если она зайдет сейчас, я убью ее», – мелькнуло в голове.
Каблучки простучали мимо двери, и все стихло.
В лицо ему, стоявшему перед окном, неожиданно кинулась россыпь прозрачных брызг. Александр вздрогнул и разжал сведенные в судороге кулаки.
Дождик, уже совсем весенний, направляемый ветром, залил подоконник и замочил бумаги на столе императрицы.
– Саша, ты с ума сошел! – раздался сзади веселый голос. – Вот безобразник! Я писала в попечительский совет, а теперь черновик испорчен!
– Ничего. Черновик все равно вышел нехорош, – ответил Александр и повернулся к жене.
– Я готова! – объявила Минни, вставая перед ним.
Она в самом деле была хороша. В белом бальном платье, колье и бесчисленных жемчужных нитях, делавших ее похожей на царицу Савскую.
– Ты, бесспорно, будешь украшением сегодняшнего бала, – сказал Александр.
– Всегда говоришь одно и то же! – рассмеялась Минни, подходя и целуя его в щеку.
Она была радостна и неподдельно счастлива.
Господи, Спаситель наш, дай мне сил!
– Ты готов?
– Конечно, – ответил Александр, подавая императрице руку.
Ожидавшие в зале появления императорской четы при виде их, идущих рука об руку, отметили, как счастливы они оба.
Только император отчего-то немного бледен.
Пока ехали в поезде, жили в гостиницах, зная, что назавтра снова придется пускаться в путь, Зизи не теряла присутствия духа ни на минуту. Однако когда в Вене их путь наконец пришел к завершению, она несколько дней лежала в своей комнате, не в силах подняться и выйти хотя бы к ужину.
Сергей волновался, пытаясь вернуть ей расположение духа или хотя бы отвлечь, пока вызванный доктор не посоветовал оставить ее в покое. Горничная приносила воду, фрукты и цветы, но Зизи оставалась равнодушной ко всему.
Силы, поддерживающие ее все время, пока грозила смертельная опасность, оставили беглянку, как только угроза миновала.
Она даже в окно не глядела, хотя в Вене вовсю бушевала весна.
Наконец на пятый или на шестой день – она точно не помнила – Зизи проснулась с давно забытым ощущением счастья. Лишь единожды, в другой жизни она проснулась от счастья, и это было связано с Сергеем.
Зизи вдруг вспомнила и о нем, и о том, что сейчас она в невиданном, как говорил Сергей, по красоте городе, о котором читала в книгах, но увидеть не чаяла.
Поднявшись, она вымылась, надела чистое белье и платье, которое принесли в номер из магазина. Платье оказалось великовато, пришлось заколоть булавками ворот и в поясе.
Зеркало в комнате было во всю стену, от пола до потолка, но то, что девушка там увидела, не обрадовало. Даже в новом платье она выглядела так, словно доживает последние дни. Но поделать с этим ничего было нельзя, и Зизи, надев туфли – тоже новые и очень красивые, – спустилась.
В ресторане никого не было, время завтрака еще не наступило, а подниматься в номер Сергея она не решилась. Швейцар распахнул перед ней дверь, и Зизи очутилась на улице австрийской столицы.
Не успела она сделать и двух шагов, как мимо с грохотом пронесся омнибус, навстречу ему фиакр, несколько колясок, ландо, несущиеся по булыжной мостовой с невиданной прытью. Пробежали девушки в легких накидках, за ними, смеясь, группка школьниц в одинаковых платьях, просеменили строем монахини. Раздавшийся сзади резкий звук заставил ее отпрыгнуть к спасительной двери отеля. Крутя педали, прокатила на велосипеде барышня в мужском костюме и круглых очках.
Посреди бесконечного шума, движения и суеты Зизи почувствовала себя потерявшейся и ошеломленной.
Этот мир не для нее. Она не сможет здесь жить.
Вдруг смертельно захотелось нырнуть под стол, в свой надежный домик, где так спокойно, так надежно, где никто не мог ее найти.
Рука непроизвольно сжала перстень Мещерских, висевший на шее, там, куда много лет назад повесила его матушка.
– Не бойся, я с тобой, – сказал кто-то на ухо.
Она повернулась и уткнулась Сергею в грудь, вдохнула родной запах.
– Мы же вместе теперь.
– Навсегда? – подняла она на него заблестевшие глаза.
– Перед Богом и людьми.
Примечания
1
Я люблю вас больше жизни, дорогая Зизи.
2
Не только понимаю, но и говорю свободно.
