ибо за ним стоит грозный бог войны Забаба, известный своей мстительностью и необузданной яростью. Люди пребывали в растерянности, сходились на главной площади, спорили до хрипоты, а исчерпав запас слов, норовили полезть в драку. Домой возвращались злые, с синяками под глазами. Шли, багровея лицами, то и дело обращая взоры, полные надежды, на Белый храм, что ослепительной громадой возносился к облакам в самом центре города. Там, в обиталище милостивой Инанны[2], шел сейчас совет, на котором Гильгамеш со старейшинами пытался угадать волю богов.
Старейшины явились и расселись вокруг стола на тростниковых табуретах. Рабы вынесли каждому по кубку с крепким ячменным пивом-сикерой и по медному блюду с финиками и свежей бараниной. Старейшины ели, одобрительно качая головами, негромко обсуждали свои дела. Неторопливо и размеренно текли разговоры, совершенно как мысли в расслабленных умах гостей. Голоса оживились, когда сикеру сменили вином. Редкостный чужеземный напиток, привозимый торговцами из западных стран, взвеселил сердца старейшин. Округлив глаза, они причмокивали от наслаждения, степенно поглаживали бороды. Внимание вождя льстило им, распирало сознанием собственной значимости. Приглашение на совет было хорошим знаком и сулило разные выгоды. В таких приятных размышлениях старейшины коротали время, ожидая появления вождя.
Едва Гильгамеш вошел, все разговоры стихли. В полной тишине стал слышен шум, доносящийся с торговой площади. Кипение человеческих голосов перемежалось криками ослов, скрипом корабельных канатов и грохотом выгружаемого товара. Где-то неистово заливалась речная птаха. Стоявший в коридоре воин неловко звякнул оружием.
Вождь окинул собравшихся быстрым взглядом, тонко улыбнулся и вышел к торцу стола… Раб подставил ему стул. Гильгамеш опустился на него, упер ладони в колени.
— Благодарю, о большие люди славного Урука, что вы откликнулись на мой призыв, — произнес он. — По нраву ли вам угощение, что приготовили мои верные слуги?
Старейшины важно закивали головами, забормотали хором, уверяя вождя, что всем довольны.
— Известно ли вам, о почтенные главы Больших домов[3], зачем позвал я вас? — продолжил Гильгамеш.
— Мы догадываемся об этом, повелитель, — ответил за всех глава Дома Буйвола, сухопарый и малорослый Пушур-Туту.
— Вы слышали, — сказал Гильгамеш, — что Акка из Киша прислал мне своих вестников. Он хочет, чтобы город светлоокой Инанны покорился его воле и принес ему свои дары. Что думаете вы об этом, уважаемые люди Урука?
Старейшины завздыхали, опустили глаза и забегали пальцами по ухоженным бородам. Пушур-Туту скорбно произнес:
— Величие перешло в Киш. Боги помогают этому городу. Негоже противиться воле богов.
Все закивали, соглашаясь с товарищем. Гильгамеш нахмурился.
— Все ли мои гости думают так же?
Сидевшие опять задвигались, засопели, как бы пытаясь скрыть от вождя свои мысли. Потом глава Дома Пантеры, грузный и неповоротливый Гирбубу, веско изрек:
— Мы помним, как отец Акки, неустрашимый Энмебарагесси, занял обитель неба, священный Ниппур[4]. Боги не покарали его за это. Наоборот, они даровали ему славу и могущество. С благословения Энлиля, творца всего живого, возвеличился Киш. Нам ли идти против воли бессмертных? Не противиться следует Акке, но исполнить требуемое, ибо в его руке сейчас судьбы страны черноголовых[5]. Нам же остается молить богов, дабы они переменили нашу участь.
Кровь бросилась в лицо Гильгамешу. Он заскрежетал зубами и ядовито возразил:
— У тебя слишком короткая память, почтенный Гирбубу. Ты помнишь лишь то, что случилось недавно. Мне же известно кое-что другое. Я помню, как с благословения Инанны мой дед Энмеркар приводил к покорности Аратту. Помню, как араттцы тщетно взывали к своим богам, моля их защитить от победоносных урукцев. Помню, как сверкающий Уту[6] спас моего отца, великого воителя Лугаль-банду, от тех чар, что наслали на него трусливые араттцы, убоявшись встретиться с нашими воинами лицом клицу. Или забыл ты об этом, уважаемый Гирбубу? Где был Киш, когда мы сражались с араттцами у стей их города? Имя Урука издревле гремит во всех частях света. Разве можем мы уронить его, поддавшись презренному Кишу?
Он еще что-то говорил, бешено вращая глазами, но видел, что слова его не достигают ушей старейшин. Гильгамеш переводил взгляд с одного гостя на другого, но все они отворачивались, не желая смотреть на своего господина. «Они не слышат меня, — ужаснулся вождь. — Они отстраняются от меня. Они хотят отдать мой город завистливому Забабе». В этих опущенных глазах, в этих стыдливо спрятанных лицах Гильгамеш узрел то, чего боялся больше всего, — закат славы Урука. Боги покинули город, понял он. Покинули, унеся с собой все самое достойное, что было в нем, — гордость и честь. Народ, лишенный гордости и чести, обречен на прозябание. В мгновение ока Гильгамеш постиг все это и сразу потух, словно сгоревшая лучина.
— Я выслушал вас, гости мои, — мертвым голосом произнес он. — Я благодарен вам за то, что вы не стали таить передо мной своих мыслей. Горькая правда лучше самого сладкого лукавства. Теперь я оставлю вас. Пейте сикеру, ешьте угощение, веселитесь. Мой дом — ваш дом.
Вождь тяжело поднялся и вышел из комнаты. Старейшины проводили его настороженными взглядами.
Гильгамеш поднялся на крышу и сел, скрестив ноги, у самого края. Весь Урук раскинулся перед ним как на ладони. Священный холм, уступами спускаясь в город, опоясывался невысокой стеной из сырцового кирпича. За стеной начиналось беспорядочное нагромождение домов, пронизываемое короткими улочками. В домах жили торговцы, ремесленники, воины, учителя, гадатели, лекари — весь разношерстный люд, пришедший в Урук из соседних городов и деревень в поисках удачи и защиты. Они ютились по несколько семей в двухэтажных постройках, разделенных на три-четыре комнаты. Редко кто мог позволить себе иметь собственный дом. Отдельные баловни судьбы, предприимчивостью заслужившие благосклонность богов, возводили маленькие дворцы в три этажа, с внутренним двориком и бассейном. Кряжистыми башнями они возносились над жилищами простых урукцев. Оборотистые купцы, владельцы этих зданий, словно старались привлечь к себе внимание вождя, взывая к нему: «О божественный отпрыск неба! Вспомни обо мне в своих молитвах!» Бесшумные пауки-ростовщики, опутавшие своими сетями всю округу, предпочитали селиться в домах победнее. Их жилища находились в глухих тупиках и неприметных закоулках, неотличимые от шатких халуп нищего сброда.
Над отверстиями в крышах домов зыбкими тенями качались прозрачные дымки — женщины и рабы готовили обед, ожидая хозяев. Там и сям по крышам, гоняя птиц, носилась ребятня. Меж строений мелькали люди с поклажей на спинах. Это были рабы, возвращавшиеся с рынка. В одном месте улицу перегородил осел. Возле него суетились два человека. Осыпая глупое животное бранью, они пытались отодвинуть его в сторону. Осел громко ревел, не желая уступать. Дальше на восток начиналась
